Да, Смерть!..
Шрифт:
Нет, я не против. Я даже где-то и «за». Я только хочу напомнить господам окружающим, что я тоже имею на это право. Право на окружение. Это так, на минуточку… Если, мол, спросит кто.
И ещё… Со временем я окружу их всех. До одного. Поголовно…
29
В минувшую субботу я снова купил тетрадку на пружинном креплении.
В предыдущий раз я купил её ровно четыре недели назад, и на обложке той, утраченной столь экзотическим способом, был изображён леопард.
В той тетради я начал писать некое произведение под названием «Enter». В том произведении было написано, что это последнее, что я имею сообщить в письменной форме. И ещё там утверждалось, что некое 29-е марта — последнее 29-е марта в моей жизни. Год я не поставил, ей-богу, по чистой случайности.
Я помню, как долго не решался совершить вышеозначенную покупку, потому что с обложки витринного образца на меня смотрел не леопард, а жираф, и я никак не мог взять в толк, что это может означать. Результаты же всё-таки предпринятого мною действия превзошли все ожидания, потому что в итоге я завладел леопардом. Или леопард завладел мною. Не знаю.
В той тетрадке я что-то писал в течение двух недель, и мне действительно нравилось, что выходит из под пера моего (там ещё была сложная и столь же реальная, сколь и сложная, история с шариковыми ручками, которыми я всё это писал), пока вечером 10-го апреля, после второго фестиваля «Правда-матка» (в данном случае не слишком удачного только по той причине, что организацией этого мероприятия занимался на сей раз не только я, в отличие от действительно удачной «Правды-матки–2002») — так вот, пока 10-го апреля я не получил пизды.
Пизды я получил, казалось бы, случайно. Просто нёс вернуть Марковскому его «клавиши» «Roland JP 8000». Пьян был, но не сильно, всего каких-то 100–150 капель на всё из себя одухотворенное рыло. У меня попросили прикурить, но стоило мне протянуть зажигалку, как я получил довольно ощутимый удар в зубы, но устоял, хотя и несказанно удивился. Тут появился второй человек, попытавшийся сделать вид, что хочет нас разнять. Я знал, что это лишь манёвр и знал, что это моё знание мне не поможет. Меня сбили с ног, и дальше я толком не помню. Факт тот, что когда я пришёл в себя, со мной не оказалось ни чужих «клавиш» ни рюкзака с двумя шнурами «джек — джек», старенькой примочкой «drive-distortion», двумя моими книжками «Душа и навыки» и главное — тетрадкой с леопардом, озаглавленной «Enter».
Домой я добрался в тот вечер лишь потому, что отпиздевшие меня ребятушки не взяли ни денег, ни паспорта, ни мобильник. С трудом поднявшись на ноги, я доковылял до дороги и сел в как нельзя более кстати подъехавшее такси.
Разговор с шофёром не клеился. Я сначала молчал, но всё время чувствовал себя обязанным его развлекать. Мне почему-то казалось, что транспортировать человека с окровавленной мордой — это невесть какой подвиг с его стороны.
«Да… неприятно получать по ебалу!» — попытался сострить я. «Да уж я думаю…» — ответил шофёр, и мы опять замолчали. Не исключено, что шофёра звали Володей. Такая реплика «да уж я думаю», произнесённая при подобных обстоятельствах с соответствующей интонацией и в таком темпе речи, весьма характерна для всяко-разных Володь. На эту же тему у бывшего лидера группы «Центр» Василия Шумова есть песня под названием «Володя — потусторонний шофёр».
Завтра, во вторник, мне предстоит операция по ликвидации разрывов сетчатки на обоих глазах. Понятное дело, мой третий глаз там даже и не рассматривается, а ведь если починить его, ибо именно он-то на самом деле и пострадал, то тогда бы на сетчатку можно было бы положить хуй, и всё прошло бы само. Впрочем, в среду по маминой просьбе я иду к девушке-экстрасенсу по имени Зера. Когда в субботу мы договаривались с ней о встрече, она, улыбаясь на том конце провода, сказала, что ха-ха, мол, ах-ах, мы с вами ну прямо как друг другу свидание назначаем!
После того, как мы с ней договорились, я поехал к своим детям в «Подвал» и по дороге, в том же ларьке, что и четыре недели назад, купил тетрадку на пружинном креплении, но уже без рисунка. Как я там выебнулся на первой же странице, в «бордоровом» коленкоре. Я пишу там о себе в третьем лице.
Я пишу там о себе в третьем лице, чтобы в конце концов разделиться на множество «я» и «ты».
Вечером той же минувшей субботы я случайно встретил Никритина, и он всё время говорил о клетках и о делении.
А на следующий день наступила Пасха, то есть, как принято говорить, воскрес Христос.
30
(Тетрадка Девочка)
Ура! Нашлась моя девочка! Какое счастье! Как же всё просто! Пока она молчала, я не знал, куда себя деть. Вероятным сделалось всё.
Ура! Ты нашлась! Спасибо тебе, Господи! Благодаря её временному исчезновению, я почувствовал, что без неё я не смогу жить.
То есть, конечно, смогу (тридцать лет просто так со счетов не сбросишь), но более чем не хочу быть без неё. Без Тебя… Девочка моя единственная! Иные, простите мне это…
31
Да иногда (и это чаще, чем редко) я позволяю себе писать так, будто до меня не написано ничего, будто я — истина в последней инстанции.
Я позволяю себе это только потому, что так оно и есть. Раньше, когда это было не так, я не позволяла себе такого.
Вчера придумала очередную сентенцию лаконичного характера. Придумала по дороге из магазина, после встречи с Никритиным.
Существуешь, следовательно агрессивен. Агрессивен, следовательно существуешь.
32
Проводил LL. Уехала с Курского. Что говорить, грустно. Поехал в центр. Не сказать, чтоб шататься, но что-то вроде того. Пиво, да, пил.
Проехал две остановки до «Арбатской». Вышел. Пошёл на Гоголевский. Там предпринял попытку позвонить Эвелине. Время не ждёт — надо спешить. Её не оказалось дома.
В итоге вошёл на «Чеховскую» через «Тверскую». Через жопу влез в душу. В душу земли, блядь. Тут надо понимать, что «блядь» моё никак так уж, как принято приписывать, не окрашено. Не эмоциональное «блядь», а фигура, блядь, речи.