Чтение онлайн

Через час солдаты пришли за столом.

Фельтона с ними не было. Значит, он растерян, сбит с толку и боится лишний раз меня видеть. Замечательно.

За окном шумел прибой, то рокотал, то мурлыкал. Я стояла у окна, смотрела на море и слушала его всей душой. Сквозь решетку проникал соленый запах свободы.

Слушать прибой можно было бесконечно, но пора было огласить своды замка другой музыкой, не столь благозвучной, но необходимой.

В комнате зазвучал излюбленный пуританами псалом, весьма неуклюжий и очень напыщенный, как и положено таким вещам:

Сложно вложить душу в эти слова, но я очень старалась. Часовой у двери замер, а затем бухнул прикладом в дверь и завопил:

– Да замолчите, сударыня! Ваша песня наводит тоску, как заупокойное пение, и если, кроме приятности находиться в этом гарнизоне придется еще слушать подобные вещи, то будет уже совсем невмоготу!

Его можно было понять. Протестантский псалом вгонит в тоскливое состояние и самого отъявленного жизнелюбца. Но я ведь пою ради спасения своей жизни, а не удовольствия караульного.

– Молчать! – рявкнул кто-то на него, избавив меня от ответа часовому. – Чего Вы суетесь не в свое дело, наглец? Разве Вам было приказано мешать петь этой женщине? Нет, Вам велели ее стеречь и стрелять, если она затеет побег. Стерегите ее; если она надумает бежать, убейте ее, но не отступайте от данного Вам приказа!

Значит, Фельтон здесь. Ну что же, продолжаем пение.

Почему у пуритан слово «скорбь» относится к нежно любимым? Надеюсь, Фельтон рыдает где-нибудь в уголочке, пораженный божественной красотой священных строк.

Господи, если бы люди почаще слушали шум океана, они бы поняли, что все нужные слова он говорит сам.

К сожалению, это еще не конец псалма. Мучаем часового дальше.

Дверь резко распахнулась, на пороге возник Фельтон, весь белый, с горящим взором.

– Зачем Вы так поете? – вопросил он срывающимся тенорком. – И таким голосом?

– Простите, – чопорно ответила я ему. – Я забыла, что мои песнопения неуместны в этом доме. Я, может быть, оскорбила Ваше религиозное чувство, но клянусь Вам, это было сделано без умысла! Простите мою вину, которая, быть может, и велика, но, право же, неумышленна…

И если в этот миг я выглядела не как святая мученица, значит, всю предыдущую жизнь я прожила впустую.

– Да, да… – сбивчиво сказал лейтенант. – Да, Вы смущаете, Вы волнуете людей, живущих в замке.

Боюсь, он действительно всплакнул где-то в сторонке.

– Я не буду больше петь, – кротко опустила я ресницы.

– Нет, нет, сударыня, – испугался Фельтон, – только пойте тише, в особенности ночью.

Опустив голову, он почти выбежал из комнаты. Я услышала, как за дверью часовой сказал:

– Вы хорошо сделали, господин лейтенант! Ее пение переворачивает всю душу. Впрочем, к этому скоро привыкнешь – у нее такой чудный голос!

А не рыдали ли они часом вдвоем, сидя рядышком на пороге моей камеры?

Пошел третий день заключения.

Если линия поведения в отношении Винтера была предельно ясна: достоинство, побольше молчания, изрядная толика презрения – все остальное разъяренный дорогой брат прекрасно скажет за меня, то как вести себя с Фельтоном, надо было еще думать и думать.

В связи с этим всплыли кое-какие воспоминания.

Наши благородные кавалеры не признают такой вид развлечения, как рыбная ловля, считая его слишком низким занятием для себя по сравнению с охотой. А вот старый Вильям любил посидеть с удочкой на бережке тихой речки. Помимо исполнения заунывных псалмов он показывал мне, как ловить рыбу. Полюбить это занятие я не смогла – слишком скучно, на мой взгляд, сидеть на берегу и гадать, клюнет или нет. Но основную идею рыбалки, кажется, поняла: пока рыба слабо сидит на крючке, резко дергать нельзя – сорвется и уйдет. Надо, чтобы наживку она заглотила добровольно.

Поэтому, когда настал час завтрака, я ни слова не промолвила.

Фельтон сделал обычные распоряжения солдатам и ушел. Мгновение перед уходом он колебался, но говорить со мной не стал.

Завтрак прошел спокойно и одиноко.

Ближе к полудню появился трезвый Винтер.

Я сидела у окна и смотрела на море. Это невинное занятие деверю почему-то не понравилось.

– Вот как! – заявил он. – После того как мы разыграли сначала комедию, затем трагедию, мы теперь ударились в меланхолию.

Жужжи, жужжи, мохнатый шмель…

Я не стала ему отвечать и не оторвала взгляд от окна.

– Да, да, понимаю, – подошел к креслу сзади Винтер, склонился надо мной и принялся выговаривать слова мне прямо в ухо. – Вам бы хотелось очутиться на свободе на этом берегу, хотелось бы рассекать на надежном корабле изумрудные волны этого моря, хотелось бы устроить мне, на воде или на суше, одну из тех ловких засад, на которые Вы такая мастерица. Потерпите! Потерпите немного! Через четыре дня берег станет для Вас доступным, море будет для Вас даже более открыто, чем Вы того желаете, ибо через четыре дня Англия от Вас избавится.