Дагги-тиц
Шрифт:
— Чё надо… — сумрачно сказал Лодька, хотя «чё надо», было ясно сразу.
Борька выразился в том же смысле: мол, к вам не лезут и вы не лезьте…
Но компания ловко и тихо (она это умела) оттерла Борьку и Лодьку в сторонку и повела давно отрепетированный разговор. Мол, нас много (было их шестеро), а деньжат маловато, в цирк же хочется всем и будет справедливо, если «мальчики» поделятся сбережениями… «Сегодня вы нам, а завтра мы вам, как у добрых корешей…»
Лица у «корешей» были одинаково скучные (несмотря на улыбки). Глаза — равнодушные. Из приоткрытых ртов с желтыми зубами несло табачной вонью.
Лодька впервые попал в такой переплет. Будь он один — рванул бы без оглядки до «герценского» двора, куда эти гады сунуться бы, конечно, не решились. Борька потом признался, что и у него мелькнуло такое желание. Но драпать вдвоем — это как-то… в общем, не получилось бы. И Лодька понял, что пришла пора героически погибнуть на месте. От этого понимания ослабли ноги и отяжелел живот. У Борьки, наверно, тоже. Но ему повезло больше. Прямо у Борькиных ног валялся в траве толстый обломанный сук желтой акации. Борька схватил его и сделал прием, про который говорил потом, что это «закрытая роза» (как в книжке «Отверженные»). Для Лодьки оружия не нашлось, и он просто прижал к бокам локти и выставил кулаки.
— Идите на фиг, а то как вломлю… — тонко, почти пискляво, пообещал Борька.
Ни Борькина угроза, ни Лодькина боевая стойка компанию Фиксатого не устрашили. Фиксатый покачал головой:
— Нехорошо, мальчики. Мы ведь…
Но бывает, что судьба помогает тем, кто не сдается сразу. Послышалось размеренное стуканье крепких сапог. Это по изогнутому дугой тротуару шагали в ногу два милиционера в широких галифе и сверкающих серебряных погонах.
— Ноги-ноги, детки, — вполголоса скомандовал Фиксатый, и компания как-то сразу оказалась в сторонке. Пошли прочь, независимо покачиваясь и даже что-то напевая. Бравые милицейские лейтенанты на ходу глянули им вслед. Потом глянули на Лодьку и Борьку, усмехнулись. И пошли дальше, к цирку. Им, небось, и билеты были не нужны — доблестной милиции везде открытый вход…
Компания Фиксатого бесследно растворилась в пространстве. Лодька и Борька (все еще сжимающий сук) снова встали в очередь. И отстояли полчаса. И узнали, что билеты остались только на два первых ряда, по десять рублей за место. Да еще в ложу (что прямо у арены) — по двенадцать…
Едва ли задержка из-за Фиксатого сыграла здесь какую-то роль, но Лодька и Борька в два голоса прокляли «этих уголовников» — чтобы облегчить души.
— Пойдем проедим деньги, — сказал Борька. — В Городском саду у памятника Сталину буфет открылся, там горячие пирожки с повидлом.
Лодька рассудил иначе. В «Комсомольском» очередной раз шел фильм «Дети капитана Гранта». Можно было за четыре рубля купить два билета, а остальные деньги, если уж Борьке невтерпеж, пусть пойдут на пирожки — в кинотеатре тоже есть буфет.
На том и порешили.
Перешли наискосок Первомайскую, прошагали квартал по Урицкого и там увидели тумбу, тетушку и афишу.
Пестрая афиша напомнила друзьям о представлении, которое сегодня в четыре часа дня начнется без них. Но судьба (нынче она была добрая) снова решила сделать им подарок. В конце квартала, где-то на перекрестке с улицей Челюскинцев, грянула духовая музыка! Заблестели трубы, засверкали пестрые одежды, завертелись на высоко поднятом турнике разноцветные гимнасты, взлетели в воздух громадные мячи!
Это двигалось цирковое шествие.
Такие демонстрации цирк раза два или три уже устраивал этим летом — для привлечения зрителей. И сейчас, видимо, решил снова поразить жителей Тюмени — в честь близкого закрытия сезона. Шествие, судя по всему, уже обошло весь центр и теперь возвращалось к цирковому скверу. Странно только: отчего эта колонна жонглеров, клоунов и акробатов двинулась не по привычному маршруту — от Музея по улице Ленина до Первомайской, — а свернула на довольно захолустную, даже немощеную улицу Урицкого? Но тут же Лодька вспомнил: на улице Ленина от «Дзержинки» до Первомайской кроют асфальтом булыжную дорогу.
Он и Борька зашагали навстречу музыке и сверканию. И остановились посреди квартала, чтобы пропустить мимо себя этот карнавальный поток: оркестр, жонглеров с шарами и блестящими тарелками, клоунов, которые лупили друг друга по спинам трескучими дубинами, борцов с шарообразными резиновыми мускулами, украшенный лентами грузовик, в кузове которого кувыркались и вертелись на перекладинах усыпанные блестками акробаты, и силача Ивана Воробушкина, вертевшего над головой — будто колесики от детского автомобиля! — громадную черную штангу…
Потом в колонне случился разрыв, а посреди этого разрыва неторопливо ступал тонконогий великолепный конь — белый с алюминиевым отливом. По бокам шли униформисты в своих длиннополых мундирах с зубчатыми узорами и сияющими пуговицами, но коня вели не они. Его вела под уздцы девочка лет десяти — с длинными светлыми волосами, в серебристом костюме балерины и туфельках Золушки, которые, казалось, даже не касались сухой утрамбованной дороги.
Конь шагал грациозно и послушно, понимая, что нельзя обидеть маленькую хозяйку никаким капризом. А она улыбалась, поглядывая на замерших у обочины прохожих. Потом униформист подхватил девочку и поставил на седло. Другой бросил ей плоские красно-золотистые кольца. И она, встав на цыпочки, принялась подкидывать их высоко над головой. Целый десяток — и не уронила ни одного!..
Лодька очнулся от крепкого хлопка.
— Ты чего! — ощерился он на ухмыляющегося Борьку.
— Загляделся, ага?
— Ничего я не загляделся!
— Загляделся! Даже прозевал, какого цвета кобыла!
— Сам ты кобыла!
— Она же белая! — И Борька снова хлопнул его по плечу: — Забыл примету? Белая лошадь — горе не мое!
Лодька мотнул плечом. Неужели Борька помнит приметы, в которые верили в первом классе? А если помнит… тогда зачем он так? Досадно было вдвойне, потому что стояли они рядом с домом, где пять лет назад Лодька познакомился с Юриком. С тем, который в тот день сказал: «Что ты. На друга разве передают?»
Защищая эту память — о детстве и о Юрике, — Лодька хотел выругать Борьку и сказать «Ты что, до сих пор веришь в эту чепуху?» Но сказал вдруг тихо и сумрачно:
— На друга разве передают?
— Да ты чего? — Борька слегка растерялся. — Это же шутка…
— Ладно, пошли… Шествие уже удалялось, коня не было видно, только над головами артистов еще взлетали красно-золотистые кольца…
Потом они купили билеты на «Детей капитана Гранта» — фильм, который можно смотреть бесконечное число раз. Хотя бы из-за музыки и песен. Правда, здесь у Лодьки и Борьки вкусы расходились. Борьке больше нравилась песенка про капитана, которую поет Черкасов. Лодьке она нравилась тоже, но другая — «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!» — гораздо больше. Борька же утверждал, что Роберт Грант в фильме поет про веселый ветер не своим голосом, а голосом примерной девчонки-отличницы. Лодька так не считал. Когда он слышал вступление музыки и начальные слова, когда видел, как Роберт взбирается по вантам к верхушке мачты, у него под сердцем начинали дрожать стеклянные шарики-слезинки…