Дагиды
Шрифт:
– Надо привести в порядок водостоки. Дожди хлещут, хлещут, и всем на это наплевать. – И, признательно взглянув на своего гида, добавила: – Если бы не вы, я так бы ничего и не увидела, не узнала.
М. Франс появился из-за угла с ружьем за спиной. В сапогах и кожаной куртке он напоминал часового. Молодая женщина закричала:
– Надо починить водостоки. Тебе только и дела, что подглядывать за мной!
Высокий плечистый М. Франс удалился, ничего не ответив.
– Прямо-таки из сил выбивается, все за мной следит. Он говорит, что вы ему не нравитесь, что он вам не доверяет. Понятное дело, привык к одиночеству. Ваше присутствие раздражает его. И чего он боится? Вы ведь не съедите меня, правда?
– По-моему, вы не из тех, кого едят. Скорее, наоборот…
Она с подозрением взглянула на него, задумалась и вздохнула.
– Вы, должно быть, считаете меня сварливой брюзгой?
– Упаси Боже!
Но лгал он неумело. Он действительно так думал. Патриция не обиделась.
– Может, вы и правы. Ведь самое себя трудно разгадать. Иногда мимолетное слово открывает столько неожиданностей в собственном характере. В сердце живого существа гнездится столько мрака!
Он ничего не ответил и приналег на спинку кресла. Зловещим холодом веяло от прогулки больной женщины и ее компаньона в этом заброшенном, унылом, пустынном месте.
– Я бы хотел взглянуть на старую кузницу, – сказал он через несколько минут.
– На старую кузницу? Но она давно развалилась. Откуда вам известно про нее?
– Я прочитал в путеводителе об этой меланхолической и странной области. Расспрашивал здешних старожилов. Вы себе не представляете, как близко мне все это: замок, озеро, лес. Мы здесь словно в другом мире, в другой эпохе, не так ли?
Послышался паровозный свисток. Клуб дыма потянулся над верхушками деревьев.
– Поезд останавливается здесь только по желанию пассажиров, – заметила она. – Но желания нет ни у кого и никогда. Уже сколько лет я жду невероятного, и надежды были напрасны до того дня, когда вы…
Она вновь увидела его с чемоданом на платформе, когда поезд отходил, фыркая и чертыхаясь. Она сидела тогда в углу двора и не смогла скрыть от бдительного М. Франса радостной тревоги. И она помнит: когда путешественник прошел решетчатую ограду и увидел ее сидящей в кресле у корней огромной ели, на его лице отразилось сожаление и некоторый страх.
– Вы ожидали меня, словно королева на троне…
И вдруг она услышала далекий-далекий голос, говорящий похожие слова.
Она помнит свои перевитые цветами волосы, ослепительную зелень, маленького мальчика у своих ног. Она помнит фразу:
«Я королева. Поцелуй мое колено».
И мальчик целует.
«А теперь пальцы на ногах».
И, предупреждая его порыв, она приказывает снять чулок и сандалию. Он смущается, снимает, целует. Потом они идут по лесу. Мальчик впереди. Он серьезно провозглашает: «Дорогу ее величеству!» Она идет следом, польщенная, оживленная, изобретающая новые причудливые игры, уберегающие его от пробуждения…
Она увидела жабу на дороге и попросила гида подкатить кресло поближе. Взяла свою палку с железным наконечником и пригвоздила жабу к сухой комковатой земле. Распластанное животное конвульсивно задергалось. Патриция улыбнулась, довольная и сосредоточенная.
– Как вы жестоки, – заметил путешественник. – Как вы любите причинять страдания.
– Нет, я просто люблю убивать. На мой взгляд, это освобождение. Жизнь – абсурдная вещь. К чему жизнь нелепой жабе?
Они остановились у старой кузницы на берегу ручья: прозрачная бурливая вода пела и прыгала по камням.
– Вы умеете свистеть? – спросила Патриция.
– Да. – Он принялся насвистывать «При свете луны».
– Нет-нет. Вот так.
Она просвистела пять нот. Это звучало как призыв. Три ноты восходящие, две нисходящие.
Путешественник повторил – сначала неуверенно, потом более четко.
– Прекрасный сигнал, – сказала Патриция. – Я люблю его слушать. Повторите еще, пожалуйста.
И маленький мальчик свистит от всего сердца, забавно вытянув пухлые потрескавшиеся губы. Патриция пытается имитировать, он заставляет начать заново, трогает пальцем ее выпяченные губы, показывает еще и еще раз. Она смеется, и ничего не получается. Наконец свист звучит чисто, и он, обрадованный, целует ей ладонь.
И говорит:
«Я хочу жениться на себе».
«Ты еще слишком мал».
«Позже я вырасту».
«Позже! Позже! Надо жить сейчас, сейчас!»
Она крепко хватает его, дурачась, строит страшные гримасы и неожиданно целует в губы.
«Вон! – кричит она и отталкивает его, растерянного. – Вон! Ты злой мальчишка. Уходи и не возвращайся!»
Она повернулась к путешественнику, который не мог уследить за ходом ее мысли:
– На следующий день начались новые игры и новые проказы с моей стороны. – Потерянная в своих воспоминаниях, она вновь просвистела пять нот. – Это мой сигнал. Это означало, что я приглашаю его играть.
И вот она верхом, и мальчик стоит рядом и снова целует ее ладонь.
«Я буду твоим пажом, королева».
И вот он идет, держась за уздечку. Она бьет хлыстом по его руке, чтобы его подбодрить, и пускает лошадь рысью. Мальчик старается не отставать, но лошадь забирает галопом. Патриция кричит: «Шевелись, лентяй, беги!» Она исчезает в тростнике, потом останавливает лошадь. Он, задыхаясь, падает и горько рыдает…
Она улыбнулась своим воспоминаниям. Молодой человек ничего не понял.
– Он был такой милый, – прошептала она.
Показалась парадная дверь. М. Франс, озабоченный, ждал их на пороге. Он спросил Патрицию, кто свистел. Терпеть не мог свиста.
– Зачем свистеть, зачем? – проворчал он.
Патриция рассказывала:
– Он любил цветы, букеты. Было в его вкусах что-то жеманное, женственное, возможно, двусмысленное. Почему-то, когда он приносил цветы, несмотря на его трогательный порыв, мне чудилось нечто похоронное: цветы, брошенные на крышку гроба, цветы, гниющие в могиле.