Чтение онлайн

Маргарита ничего не отвечала. Как-то робко взяла она письмо, сунула его в карман надетого на ней платья и вышла, чтобы поскорее переодеться и, повесить парадный костюм на место. В ту же минуту вспомнила и советница, что она, собственно, зашла сюда для того, чтобы попросить у тети Софи рецепт приготовления торта; господин ландрат, взяв шляпу и трость, тоже вышел в галерею, так как он и вошел-то сюда только потому, что услышал, проходя мимо, стук упавшей вазы.

Когда Маргарита проходила коридор, он стоял перед одним из буфетов и рассматривал, по-видимому, с большим интересом, старинные чаши и трубки.

– Тебе придется во многом просить у меня прощения, Маргарита, – сказал он вполголоса, но с особенным выражением, не оборачиваясь к ней.

– Мне, дядя? – замедлив шаги и втихомолку смеясь, она подошла к нему ближе. – Да я готова хоть сейчас, если ты желаешь. Дочери и племянницы всегда должны просить прощения, и это нисколько не унижает их достоинства взрослых девушек.

Он вдруг повернулся к ней, бросив на проходившего Рейнгольда такой строгий и мрачный взгляд, что долговязый юноша, смутившись, повернул назад и вышел с обеими старухами из галереи.

– Ты, кажется, вдвое считаешь для меня годы нашей разлуки, – сказал Герберт. – Я кажусь тебе очень старым и почтенным, Маргарита?

Она наклонила голову немного набок и лукаво посмотрела ему в лицо:

– Ну, знаешь, ты еще, пожалуй, и не очень стар – в твоей бороде нет ни одного седого волоса.

– Ну, хорошо уж и то, что ты их ищешь. Я даже удивился, когда в день приезда ты назвала меня дядей, насколько я помню, так почтительно меня называл только Рейнгольд, ты же никогда, – сказал он, смотря в окно.

– Правда, я никогда тебя так не называла, несмотря на все строгие выговоры. Твое лицо не внушало мне тогда уважения: оно было белое и розовое, как кровь с молоком, – говорила Бэрбэ.

– Ах, так это оттого, что цвет моего лица переменился?

Она рассмеялась:

– Совсем не то – все дело в твоей аристократической элегантной бороде, она невольно внушает уважение, «дядя».

Он иронически поклонился.

– А когда я увидела тебя третьего дня в обществе красивой дамы, и ты потом вышел в галерею, точь-в-точь «первый чиновник государства», весь пропитанный окружающей аристократической важностью, я прониклась к тебе необыкновенным уважением, и мне даже стало за себя стыдно.

– Так я должен быть в восторге, что тебе теперь легко называть меня дядей?

Она, улыбаясь, покачала головой:

– Ну, знаешь, пожалуй, этого от тебя нельзя требовать. Я понимаю, что не особенно приятно слышать от такой старой девушки, как я, название «дядя». Но с этим ничего не поделаешь. У нас, бедных молодых Лампрехтов, так мало родни, всего один брат нашей матери, и ты, хотя и не совсем родной нам дядя, должен будешь примириться с тем, что останешься для нас на всю жизнь дядей Гербертом.

– Хорошо, я согласен, милая племянница, но знай и ты, что если признаешь меня дядей, то обязана мне повиноваться.

Она вдруг смутилась и, казалось, что-то поняла.

– Ах, вот что, – сказала она, сильно покраснев, и положила руку на карман, в котором лежало полученное письмо, в глазах ее вспыхнул враждебный огонек.

Он взглянул на нее мельком и промолчал.

– Понимаю, – продолжала она решительно. – Ты одних мыслей с бабушкой. Вы гордитесь, что мне предстоит такая блестящая будущность, и готовы встретить жениха с распростертыми объятиями, хотя никогда его не видели.

– Удивляюсь твоей проницательности. Маргарита грациозно поклонилась и, втихомолку смеясь, поспешно пошла в коридор, где за комнатой госпожи Доротеи стала проворно распускать шнуровку платья. Она услышала, как ландрат вышел из галереи, и в ту же минуту на лестнице раздался голос ее отца. Мужчины поздоровались, вероятно, столкнувшись в дверях, которые сейчас затворились, и коммерции советник направился в свою комнату.

Он ездил сегодня спозаранку верхом в Дамбах, пробыл там до полудня и только что вернулся домой. Ей очень хотелось его видеть, тем более что когда сегодня утром он, молча с мрачным лицом, садился на лошадь, и она весело поздоровалась с ним из окна, он едва кивнул в ответ и не сказал ни слова.

Ее молодое, радостно настроенное сердце больно сжалось, но тетя Софи ее утешила, сказав, что на него, вероятно, опять нашло мрачное настроение и что в это время все избегают с ним говорить и даже встречаться. Лучшее для него лекарство – это верховая езда на свежем воздухе и стук фабричных колес, это он и сам знает. Когда вернется, он будет обходительнее.

Повесив в глубину шкафа парчовое платье красавицы Доротеи, Маргарита только хотела привести в порядок волосы, как услышала, что дверь из комнаты отца опять отворяется. Он вышел и быстро пошел вдоль галереи, направляясь к коридору.

Маргарита испугалась: она была раздета, да и вообще ей не хотелось, чтобы он ее тут застал, но, не зная, в каком расположении духа он вернулся и как примет ее посягательство на прадедовское имущество, которое хранилось, как святыня, под влиянием овладевшей ею боязни она, неожиданно для себя, прыгнула в шкаф, зарылась в шелковые юбки, словно погрузилась в шумящие волны, и притворила за собой дверцу.

Сейчас же после этого в коридоре показался коммерции советник. Дочь смотрела на него в узкую щель дверцы. Ни верховая езда, ни шум фабрики в Дамбахе не стерли отпечатка мрачной меланхолии, который лежал на этом красивом мужественном лице, пугая всех домашних. Он шел, задумавшись, с букетом свежих роз в правой руке, мимо портретов предков, не обращая на них внимания. Только портрет красавицы Доротеи, прислоненный к шкафу у стены так, что ее очаровательная фигура как будто выступала ему навстречу, произвел на него потрясающее впечатление. Он отступил назад, закрыв рукой глаза, как будто почувствовал головокружение. Испуг его был понятен.

В красной гостиной портрет висел высоко на освещенной стене, и демоническая красота этого лица никогда не была так победоносна, как здесь, в таинственной полутьме. Бормоча про себя какие-то страстные слова, он схватил портрет и как в припадке безумия повернул его лицом к стене. Тяжелая рама ударилась о каменную стену и затрещала.

Молодая девушка ужаснулась, подумав, что он был теперь один со своими мрачными мыслями в пустых, неубранных комнатах. Никто в доме и не подозревал, что он приходил сюда. Бэрбэ уверяла-, что он и ногой не ступает в коридор, что ему пришлось очень плохо, когда он тут жил, иначе, почему бы такому мужественному человеку дать отсюда Стрекача и не решаться никогда, потом войти. Теперь, однако, он был там, словно погребенный в сумраке и гробовой тишине, так как оттуда не доносилось ни звука.