Чтение онлайн

Я рассказал также, как однажды, случайно попав в Елисейский дворец, он ощутил аромат Дамы в черном и увидел, что следует за мадемуазель Станжерсон. Нужно ли что-нибудь объяснять? Можно лишь предположить, какие чувства владели Рультабилем со времени событий в Гландье и особенно после его поездки в Америку. Как не понять все колебания, все перемены настроения молодого журналиста. Сведения о ребенке жены Жана Русселя, привезенные Рультабилем из Цинциннати, внушили ему мысль, что этим ребенком мог быть он. Инстинктивно его так сильно влекло к дочери профессора, что он едва сдерживался, чтобы не сжать ее в своих объятиях с возгласом: «Мама!» И он убегал, как убежал из церкви, чтобы не выдать тайны, которая жгла его сердце. Он боялся: что, если она оттолкнет его? Его, маленького воришку из колледжа в Э., сына Русселя-Бальмейера и наследника преступлений Ларсана! Что, если он больше ее не увидит, не сможет жить рядом с ней и вдыхать ее божественный аромат, аромат Дамы в черном? Каждый раз, завидев ее, он подавлял в себе страстное желание спросить эту женщину: «Ты ли это, Дама в черном?»

Мадемуазель Станжерсон сразу же полюбила его после событий в Гландье. Если это действительно она, то, без сомнения, полагает своего сына погибшим. А если не она? Разве можно рассказывать ей, что он убежал из колледжа, обвиненный в краже? Нет, разумеется, нет!

Мадемуазель Станжерсон часто спрашивала Рультабиля:

— Где вы воспитывались, мой друг, где учились в школе?

— В Бордо, — отвечал он, страстно желая иметь возможность ответить: «В Пекине».

Но подобные сомнения не могли продолжаться бесконечно. Если это была действительно его мать, то Рультабиль смягчил бы ее сердце. В поисках следов Дамы в черном Рультабиль отправился в Трепор и Э. Эта экспедиция не принесла бы необходимых результатов, но письмо Матильды, переданное мной в поезде, дало ему наконец уверенность, которую он искал. Я не читал этого письма. Оно слишком священно для моего друга, и никто его не увидит. Но я знаю, что оно содержало нежные упреки его дикарству и отсутствию доверия к ней. В конце письма сообщалось, что ее интерес к нему вызван не столько оказанными им услугами, сколько воспоминанием о маленьком, нежно любимом ею мальчике, сыне ее подруги, который покончил жизнь самоубийством девяти лет от роду. Рультабиль ей казался очень похожим на него.

Дижон, Лион, Макон. Там, наверху, над моей головой, Рультабиль не спал. Я тихо окликнул его, но не получил ответа, хотя мог поклясться, что он бодрствует. О чем он думает, и что придает ему такое спокойствие? Я вижу еще, как он уверенно поднимается в приемной и решительно произносит: «Идемте». Куда он решил отправиться? Конечно же к той, которой угрожала опасность, ведь только он один и мог ее спасти. К своей матери, которая никогда этого не узнает. «Эта тайна должна остаться между вами и мной. Ребенок умер для всех, кроме вас и меня».

Мужественная и героическая душа, ощутившая, что Дама в черном, которая нуждается в его помощи, не захочет покупать спасение ценой вражды между отцом и сыном. Куда может привести эта вражда? К какому кровавому конфликту? Следует все предвидеть и иметь свободные руки, чтобы ее защитить. Не так ли, Рультабиль?

Рультабиль так спокоен, что мне не слышно его дыхание. Я склоняюсь над ним и вижу его открытые глаза.

— Знаете, о чем я думаю? — спросил он. — О телеграмме из Бурга, подписанной Дарзаком, и из Баланса, отправленной Станжерсоном.

— Я тоже о них думал, и все это кажется мне довольно странным. Господин Станжерсон покинул дочь и зятя в Дижоне, впрочем, Дарзак телеграфирует, что они собираются встретиться вновь. Телеграмма же Станжерсона доказывает, что он, продолжавший без перерыва путешествие в Марсель, опять находится вместе с Дарзаками. Значит, наша пара встретилась по дороге с господином Станжерсоном, вероятно, задержавшимся в пути. Однако профессор не ожидал никакой задержки и сказал на вокзале: «Завтра в десять часов утра я буду в Ментоне». Посмотрим, когда телеграмму отправили из Баланса, и заглянем в расписание поездов.

Мы сверились с расписанием и убедились, что господин Станжерсон прибывал в Валанс ночью, в сорок четыре минуты первого, а телеграмму отправил в двенадцать сорок семь. Следовательно, его путешествие проходило нормально. Впрочем, к этому времени он уже встретился с господином и госпожой Дарзак.

С расписанием в руках мы разобрались в этой загадке. Профессор расстался с Дарзаками в Дижоне, куда они все вместе прибыли в шесть часов сорок семь минут вечера. Затем он отправился из Дижона в семь ноль восемь, прибыл в Лион в десять часов четыре минуты и в Валанс в двенадцать сорок четыре ночи. Дарзаки покинули Дижон в 7 часов, продолжили свой путь и прибыли в Бург в девять часов три минуты вечера. Поезд должен был отойти из Бурга в девять часов восемь минут, а телеграмму Робер Дарзак отправил в девять двадцать восемь. Значит, в Бурге они сошли с поезда? Может быть, поезд просто опоздал?

Дарзак отправил свою депешу из Бурга за минуту до отправления лионского поезда, отходившего в девять двадцать девять. Этот поезд прибыл в Лион в десять тридцать три, а поезд профессора Станжерсона — в десять тридцать четыре. Итак, после остановки в Бурге Дарзаки встретились с господином Станжерсоном в Лионе, куда прибыли за минуту до него. Какая же драма заставила их изменить свой путь?

Можно было высказывать разные предположения, но, увы, в основе их всех лежало появление Ларсана. Ясно, что каждый из наших друзей не хотел никого пугать. Дарзаки постарались скрыть серьезность положения, но был ли господин Станжерсон в курсе событий?

Уточнив таким образом на расстоянии все необходимые обстоятельства, Рультабиль пригласил меня воспользоваться тем комфортом, который международное общество спальных вагонов предоставляет в распоряжение своих путешественников. Он показал мне добрый пример и через полчаса уже сладко похрапывал, предварительно исполнив свой вечерний туалет столь же тщательно, как если бы находился у себя дома. Но мне не спалось.

В Авиньоне Рультабиль проснулся и, быстро одевшись, отправился в буфет выпить чашку горячего шоколада. Я не был голоден. Весь путь из Авиньона в Марсель мы провели молча.

При виде города, где он провел свои молодые годы, Рультабиль, чтобы отогнать тревогу, которая все увеличивалась по мере нашего приближения к цели путешествия, рассказал мне несколько старых анекдотов, не доставивших ему самому, как мне показалось, никакого удовольствия. Я не слушал его. Так мы доехали до Тулона.

Какое путешествие! Оно могло бы быть чудесным. Обычно я с удовольствием посещаю эти прекрасные края, лазурный берег, который кажется раем после снега, дождя, грязи, сырости и мрака, оставляемых в Париже.

Проехали Тулон, и наше нетерпение возросло еще больше. Поэтому мы не удивились, заметив на перроне в Каннах искавшего нас господина Дарзака. Он с женой и профессором Станжерсоном прибыл в Ментону накануне в десять часов утра и, тронутый теплой телеграммой, отправленной Рультабилем из Дижона и сообщавшей о нашем приезде, рано утром выехал из Ментоны в Канн, так как желал поговорить с нами наедине. Вид у него был мрачный и расстроенный.

— Несчастье? — спросил Рультабиль первым делом.