Чтение онлайн

Теперь Эя могла хорошенько рассмотреть его. Какой он еще некрасивый: личико красное, сморщенное; глаза с какой-то мутной голубой поволокой. А сосет он энергично!

Было необычайно хорошо, и она чувствовала, как растет нежность к этому еще незнакомому и непривычному существу.

Бездна космоса. Тьма. Черная. Беспредельная. Чья глубина лишь усилена сиянием мириад миров и звезд, невероятно ярких. Как нигде. Ни на Земле, ни на Земле-2. Ни на любой другой планете, где свет заэкранирован, размыт пеленой атмосферы.

Они далеки. В бесконечности, движение в которой способны заметить лишь чуткие приборы по эффекту Допплера.

Плачет скрипка. Поет под смычком и перебегающими пальцами. Сейчас, когда лишь она одна разговаривает с тобой, стало ясно, почему тогда так и не удалось точно воспроизвести ее звучание соответствующим регистром оркестриона: люди разучились плакать. Гордые своими успехами, уверенные в могуществе сил своего разума, они не знали ни тоски, ни слез. Потому скрипка и была тогда забыта. Почти совсем. И потом, в последнюю эпоху, когда тоска и разочарование были знакомы уж слишком многим, о ней все равно не вспомнили.

Лал вспомнил. Первым после невероятно долгого перерыва почувствовал глубину звучания этого инструмента, прекрасного, как почти исчезнувшая любовь. Он просто не успел понять причину неудачи ее воспроизведения на оркестрионе.

Да: не успел! Потому что он был единственным, кто мог понимать — все. Даже то, что осталось неподвластным всемогущей математике.

«Не забудь…» Нет! То, что он хотел, сделано.

… Кажущаяся бесконечность расстояния до Земли — ничто по сравнению с длительностью времени, ощущаемому в масштабе одиночества. Никаких звуков, кроме скрипки и собственного голоса.

Когда-то, давно-давно, там, на Земле, Он, как и многие, любил уединться. Чтобы ничто не отвлекало, чтобы никто не мешал думать о главном. Но потом Он слишком отвык быть долго одному: появился Лал, затем Они, и в Них — все дело.

Когда совсем невмоготу, когда кажется, что больше не выдержать, что тоска сломит его, Он одевает скафандр и идет к Ним, в дальний отсек жилого блока корабля.

Откидывает и сразу же закрывает толстые двери. Он идет и волнуется, сердце бешенно колотится, и пот покрывает ладони и лицо. Свет ручного фонаря освещает ему дорогу.

И наконец, последняя дверь. Под толстыми прозрачными колпаками лежат Они: Мама, Сын, Дочь и крошечный Малыш. В состоянии анабиоза.

Другого выхода у них не оказалось. Он на целый год остался один, заключенный в безмолвие. Только эти редкие приходы к Ним, — единственная отдушина. И Он жадно смотрит на дорогие ему лица.

Мама. Как стосковался Он по ней: по звуку ее голоса, теплу ее тела, ласке ее прикосновения.

Сын, предмет Его гордости и уважения. Первый человек, родившийся на новой планете и уверенней всех чувствовавший себя на ней. Достаточно взрослый в свои шестнадцать лет, успевший стать настоящим помощником Ему и Маме.

Дочь с двумя пушистыми длинными косами, так не похожая лицом ни на него, ни на Маму; любившая подолгу сидеть у Него на коленх, разговарива с Ним.

Малыш родился совсем недавно, в Космосе. Предмет общей радости и общих тревог.

Он сидит долго, неотрывно глядя на Них.

На каждое посещение нужно расходовать энергию, которую приходится предельно экономить; для них теперь это самое дорогое на гиперэкспрессе. Иначе Им незачем было бы находиться в анабиозе, и Он не был бы сейчас один. Поэтому Его посещения так редки.

Но только они помогают Ему держаться, поддерживают силы.

…Бросив последний взгляд, Он возвращается в рубку, где проводит все время.

Энергии в обрез, и поэтому Он не может работать: нельзя включать компьютеры. Кроме основного пилот-компьютера, ведущего экспресс и следящего за Космосом.

Даже нельзя читать или смотреть фильмы. Остается только скрипка да бесконечные мысли. Разговоры, которые он ведет сам с собой или с воображаемым собеседником. Чаще всего — с Лалом.

Он мысленно заговорил с Лалом в тот момент, когда, измученный одиночеством, вдруг понял тайну звучания скрипки. И почти сразу явственно увидел Лала.

Тот появился откуда-то издалека, где росли огромные старые деревья с высокими толстыми стволами. В серебристо-сером комбинезоне, с телеобъективом на лбу, он катил к Нему на роликовых ботинках-самоходах. Совершенно такой же, как в первый день, когда они вдруг обрели друг друга.

Звуки концерта Мендельсона превратились в каскад вопросов, обращенных к Лалу, который стоял напротив Него и, улыбаясь, с полным пониманием смотрел в глаза, готовый ответить.

Вдруг Он почувствовал ужас. Усилием воли отогнал видение, которое сразу исчезло. Тогда он успокоился: значит, появление Лала не являлось результатом болезненного отклонения психики, и бояться незачем.

Он не пытался теперь ничего делать, когда Лал снова явственно появлялся перед ним. Чаще всего откуда-то издалека, где сразу вырастали деревья. И вступал в диалог с Ним или слушал Его рассказ.

В Его воображении они поменялись местами: Лал представлялся Ему не только более мудрым, но — почему-то — и старше Его. Попрежнему слышалось обращение Лала — «старший брат», но самому все время хотелось называть его «учитель».

Рождение Сына совершенно перевернуло их жизнь.

Первое время они оба находились в страшном напряжении, боясь что-либо сделать не так. Помощи и руководства ждать было не от кого: они без конца сверялись с материалами, которыми снабдили Ева и Лал.

Дел и хлопот была уйма. Полных программ для робота-няни не существовало; его приходилось непрерывно обучать на собственных действиях, следя за которыми, он сам составлял и корректировал программу. Но они вначале не доверяли ему, стараясь как можно больше делать сами.