Чтение онлайн

В сарае остались только мы с Гришкой. Воздух, наполненный до этого таинственным шёпотом и гулким эхом голосов, внезапно стал тихим. Пылинки, поднятые нашей активностью, всё ещё кружились в круге света от керосинки, медленно опускаясь на утоптанный до плотности камня земляной пол.

Гришка потянулся, с хрустом расправляя плечи.

— Ну что, технарь, пошли? — его голос прозвучал устало, но в тонах сквозила готовность к работе.

— Веди, — коротко бросил я, утвердительно кивнув. — Чем раньше мы раздобудем нужное количество глины, тем раньше я смогу начать по-настоящему готовиться к визиту наших гостей.

Мы вышли из сарая, и свежий вечерний воздух, пахнущий остывающей землёй и дымом из печных труб, ударил в лицо наотмашь. Сумрак сгущался, окрашивая мир в сизые и лиловые тона. Гришка, не говоря ни слова, тронулся вперёд, и я последовал за ним, погружённый в свои мысли.

Мы шли через пустыри и задворки, минуя освещённые окна домов, за которыми текла чужая, неведомая нам жизнь. Гришка двигался уверенно, его тёмный силуэт легко скользил впереди, обходя лужи и кучи мусора с привычной ловкостью местного жителя. Я следовал за ним, отмечая про себя повороты и приметные места — старый дуб с обломанной веткой, покосившийся забор с полуоблупившейся белой краской.

— Далеко ещё до гончара? — спросил я, нагоняя его.

— На окраине, — бросил он через плечо. — Колчин, звать. Характер скверный, хуже не придумаешь. Гончар от Бога, слышал я, но упрям как чёрт. Если скажет нет, хоть кол на голове теши.

— Упрямство — это не порок, если знать, с какой стороны подойти, — заметил я, перепрыгивая через развалившуюся тачку. — У каждого человека есть свои рычаги. Нужно только найти, за что ухватиться.

Гришка фыркнул, но не стал спорить. Мы свернули в очередной переулок, уже совсем тёмный, где с одной стороны тянулся глухой забор, а с другой низкие, почти без окон, мастерские. Воздух здесь пах по-другому — влажной глиной, древесным дымом и чем-то едким, вероятно, глазурью.

— Вон там, — Гришка указал на приземистое, закопчённое здание в конце улицы, из трубы которого валил густой дым. — Готовь свои рычаги, технарь. Старик Колчин твой новый экзамен.

Я лишь улыбнулся и размял пальцы рук до характерного хруста. Экзамены я всегда сдавал на отлично. Этот тоже не будет исключением.

После механического цеха гончарная слободка встретила нас как другой мир. Воздух здесь был густым и влажным, пропахшим сырой землей, обожжённой глиной и древесным дымом. Под ногами хрустели осколки керамики, выброшенные за ненадобностью — горлышки от разбитых или бракованных кувшинов, донышки мисок, покрытые потрескавшейся глазурью, весь этот ненужный хлам местами придавал разбитой дороге хоть какую-то прочность. Вдоль заборов громоздились груды битого кирпича и щебня, а из-за покосившихся ворот доносились звуки работы: стук молотка, скрип дерева и изредка — отборный мат, как катализатор успеха нового эксперимента.

Гришка, шедший впереди, ловко обходил самые грязные участки, и его поношенные штиблеты всегда уверенно находили твёрдую землю.

— Колчин тут как своего рода патриарх, — бросил он через плечо, понизив голос. — Все его знают, все его боятся. Говорят, лет двадцать назад он одного заезжего купца чуть ли не скалкой по башке отделал, когда тот начал торговаться слишком нагло.

Я кивал, внимательно оглядываясь. Это место было настоящим царством ремесла, нетронутым фабричной стандартизацией. Каждая мастерская была уникальна, со своим характером, угадывающимся в разбросанных инструментах и незаконченных изделиях.

— А глина у него и правда хорошая? — уточнил я.

— Лучшей в округе слывёт, — подтвердил Гришка. — Но он её зря не отдает. Только под заказ или в обмен на услугу. Вот этот его пресс… он с ним уже месяц бьётся. Механики городские разводили руками одни, другие денег с него хотят немерено. Вот он и сидит на своём золоте, как дракон.

Мы свернули в тупиковый проулок, где запах глины и дыма стал почти удушающим. В конце него стояла низкая, почерневшая от копоти мастерская с покатой, почти до земли, крышей. Дверь была распахнута, и из неё лился скудный свет и доносились те самые отборные ругательства, о которых предупреждал Гришка.

— Ну, профессор, держись, — сказал мне Гришка, остановился и жестом указал на открытую дверь. — Твой выход. Я тут подожду. Если что, кричи — вломлюсь, вытащу. Надеюсь.

Я усмехнулся. Силовое решение здесь не сработало бы, нужно было говорить на языке старика. А он, судя по «живому» описанию Григория, понимал только действительных мастеров.

Мастерская была настоящим средоточием хаоса. Воздух стоял густой, наполненный мельчайшей взвесью обожжённой глины, от которой першило в горле. Повсюду на полках, на полу, на верстаках, громоздились глиняные творения на разных стадиях готовности — от бесформенных комьев до почти готовых кувшинов. В углу тлела печь, от которой тянуло сухим жаром.

И в центре этого царства материи стоял его владыка — дед Колчин. Лет шестидесяти, седые волосы стояли дыбом, словно он только что хватался за них в ярости. Весь он, от засаленного фартука до сапог, был покрыт серо-бурой глиной, местами засохшей комьями. Он не просто пинал пресс, а изливал на железного слугу всю свою накопленную злость.

Я сделал шаг вперёд, входя в полосу света, падающего из двери.

— Дедушка Колчин? — окликнул его я, останавливаясь в нескольких шагах, чтобы не спровоцировать его своим внезапным появлением.

Старик резко обернулся. Его лицо, испещрённое морщинами и покрытое сероватой глиняной пылью, выражало истинное, ничем не разбавленное бешенство. Потом его взгляд скользнул мимо меня в сторону двери.

— Опять ты, шпана? — прорычал он, узнав Гришку, маячившего у входа. — Говорил же, не мешай работать! Убирайся, пока по рогам не получил!

Затем его взгляд скользнул по мне, но не задержался. Я был для него просто ещё одним мальчишкой.

Но это должно было измениться. Прямо сейчас.

— Дедушка Колчин, мы по делу! — сказал я уверенно, сделав ещё один шаг вперёд, но оставаясь на почтительной дистанции, Гришка тоже подошёл чуть поближе.

Старик наконец прекратил избиение механизма и медленно, с хрустом в шее, повернулся к нам. Его глаза, светло-серые, почти прозрачные на фоне запачканного лица, были удивительно живыми и острыми. Они просверлили Гришку, а затем остановились на мне. Взгляд был тяжёлым, оценивающим и полным глубочайшего скепсиса.

— По делу? — он хрипло рассмеялся, и смех его был похож на скрежет камня по камню. — У тебя, щенок, какое может быть дело до меня? Опять кирпичи из-под забора тырить? — это он говорил Гришке, но смотрел на меня, будто я был заказчиком этой провальной авантюры.