Дантон
Шрифт:
Правда, тот человек, которого все эти деятели считали если не вождем, то по крайней мере идеологом, духовным отцом своей партии, вовсе не блистал красноречием. Пьер Бриссо на трибуне появлялся редко и лишь в случае особой нужды. Но зато…
Зато он показал себя непревзойденным мастером в искусстве совершенно иного рода.
Современники придумали оригинальный глагол: «бриссотировать». Это значило «интриговать».
Во времена достаточно отдаленные Пьер Жан Бриссо прибавил к своему имени фамилию «де Варвилль». Бриссо де Варвилль! Это хорошо звучало и, главное, намекало на потомственное дворянство.
В действительности же Бриссо был сыном шартрского трактирщика, а Варвиллем называлась деревня, где он провел детство.
Дилетант, не лишенный способностей, легкий на перо и на мысли, менявший убеждения, как одежду, Бриссо в юности без конца скитался. Он побывал в Англии, Голландии и Соединенных Штатах, связывался с подозрительными компаниями, встречался с великими людьми, выпрашивал отзывы у Вольтера, исповедовал доктрины Руссо и флиртовал с Маратом…
Но это все в прошлом.
Сегодня, принимая в своей новой квартире своих новых друзей, депутат Законодательного собрания Пьер Бриссо предпочитал считать, что этого не было вовсе.
Столь же решительно отказывался он и от многого, происшедшего совсем недавно. Он забыл, например, о своих республиканских настроениях июня текущего года; он также ничего не помнил о роли, сыгранной им в деле, закончившемся избиением на Марсовом поле… Одним словом, он забывал все то, о чем помнить было невыгодно.
Не надо думать, что под выгодой Бриссо понимал только деньги. О нет, он не был настолько мелок. Деньги он легко зарабатывал и легко проживал, хотя никогда и не научился тратить их с шиком. Не богатства волновали этого приземистого некрасивого человека с прилизанными волосами и беспокойным взглядом. Он был честолюбив, и честолюбие с ранних лет каленым железом жгло ему душу.
Он мечтал о власти.
И если в 1790 году он согласился на тайные субсидии из Ратуши, а год спустя вступил в сговор с покровителем Мирабо, графом Ла Маркэм, если постоянно, с начала революции, он пел дифирамбы Лафайету и помогал Байи, то делалось все это с одной лишь определенной целью — пробиться в первые ряды, стать государственным деятелем крупного масштаба.
В какой-то мере Бриссо добился своего.
Он, правда, не стал министром. Но он получил большее. Он сделался главой партии, а отсюда был всего лишь один шаг и до руководства министерством и до руководства правительством.
Так, во всяком случае, осенью и зимой 1791 года думал бывший журналист Пьер Жан Бриссо.
Он не только думал. Он действовал. Выдающийся мастер интриги, умевший сталкивать политиков и ссорить друзей, создавать хитроумные комбинации и использовать любые обстоятельства, Бриссо в октябре — декабре этого года нашел, наконец, мост, вступив на который он и его партия смогли пробраться к высшей политической власти.
Этим мостом была война.
Над революционной Францией давно уже сгущались свинцовые тучи. Призрак войны следовал по пятам за каждым новым успехом демократического движения.
Монархи феодально-абсолютистской Европы с ужасом и ненавистью взирали на то, что творилось у них под боком. Им было страшно, и страшно не только потому, что там, во Франции, попал в беду их коронованный собрат. Самым ужасным был дух революционной заразы, дух, который, проникая повсюду, грозил основам всего старого мира.
— Мы не должны, — говорила Екатерина II, — предать добродетельного короля в жертву варварам; ослабление монархической власти во Франции подвергает опасности все другие монархии…
Мысли русской царицы совпадали со взглядами весьма многих кабинетов и королей, и в первую очередь государей Англии, Австрии и Пруссии.
В августе 1791 года в замке Пильниц, в Саксонии, между австрийским императором и прусским королем была подписана декларация о совместных действиях; в феврале 1792 года эта декларация превратилась в военный союз.
Поход реакционной Европы против революционной Франции ставился в порядок дня.
Война казалась неизбежной.
Но вот что бросалось в глаза и вот чего не мог не заметить господин Бриссо, строя свои хитроумные планы: союзники не спешили объявлять войны. Между державами коалиции существовали острые разногласия, весьма затруднявшие переход от слов к делу.
И еще одно обстоятельство сразу же привлекло внимание главы жирондистской партии.
Он и его друзья прекрасно видели, что войну с Европой одновременно приветствовали бы две взаимопротивоположные силы: королевский двор и народ.
Вот тут-то и следовало искать ключ к успеху всего предприятия!..
После варениского конфуза Людовик XVI и его окружение пришли в замешательство. Но оно оказалось недолгим. Крупные собственники, как обычно, поспешили на помощь оскандалившемуся монарху. Он был реабилитирован и обласкан, в честь его гремели аплодисменты и ставились верноподданнические пьесы.
И, быстро оправившись от испуга, придворная камарилья снова вступила на путь заговоров.
Теперь все ставки делались на открытый вооруженный конфликт.
Король и королева полагали, что если вспыхнет война, то вне зависимости от ее исхода их ожидает победа.
Если война будет развиваться успешно для Франции, тогда, опираясь на верный генералитет и послушный офицерский состав, король-победитель закроет клубы, разгонит Собрание и восстановит Старый порядок.
Если же война окажется проигранной, — ну что же! — тогда можно будет добиться совершенно аналогичного результата, опираясь на штыки интервентов.
В этом превосходном плане аристократы не учитывали лишь одной силы, силы, которой во всех случаях было суждено играть главную роль: революционного народа.
Но вот что любопытно: революционный народ, так же как и его непримиримые враги, рвался к войне.
В глазах простых людей внутренняя контрреволюция неразрывно переплеталась с внешней.
Народ знал о зарубежной деятельности эмигрантов, знал о Пильнице и прочих демаршах европейской реакции.
Народ полагал, что голод и дороговизна, царившие в стране, в значительной мере связаны с происками зарубежных агентов.