Чтение онлайн

Руфь почувствовала, что ею начинают командовать, хотя собеседница по-прежнему не обнаруживала себя.

– Пожалуй, возьму. – Джоффри терпеть не мог Питера, который, по его словам, вечно толкается. – Я посмотрю.

– Вот и прекрасно, – сказала Салли и, пропев:

– Так мы вас ждем, – повесила трубку.

Руфь в ярости принялась засовывать ноги Джоффри в туфли на резиновом ходу. Когда прибыла миссис О., он ревел из-за того, что его увозят, а Джоанна с Чарли ныли, что их не берут с собой.

Зимой, когда выпадал снег, родители с детьми ездили в конце недели кататься на санках с холма, где стоял дом Матиасов; Ричард и Салли угощали детей печеньем и горячим шоколадом, а взрослых – чаем с ромом. Дорога к их дому вилась вверх по холму, и Руфь, когда ее “фолкон” стало, по обыкновению, заносить то вправо, то влево, тотчас вспомнила, несмотря на все свое возмущение, раздражение и страх, как гостеприимно – сообразно времени года – встречали ее там, наверху: зимой – катание на санках, летом – чай на лужайке, вечеринки с ужином, игра в слова, рисование плакатов, уроки вязанья, собрания разных комитетов по превращению Гринвуда в еще больший рай.

Салли ждала ее у бокового входа. Солнце светило с востока, и мягкая узорная тень деревьев лежала на красном дощатом доме, а заодно и на Салли, подчеркивая ее животную немоту, превращая в пятнистую олениху. На ней были белые брюки в обтяжку, низко спущенные на бедрах в стиле “Сен-Тропез”, и летняя трикотажная кофточка с широкими янтарными полосами. Ее длинные ноги были босы, и лак на ногтях требовал обновления; пепельно-светлые волосы висели прядями, придавая ее облику суровость колдуньи. Заостренное книзу лицо было бледно, точно она потеряла пинту крови или недавно произвела на свет младенца.

– Джерри только что звонил, – объявила она.

– Вот как? – Руфь придерживала дверцу, пока Джоффри, пыхтя, неуклюже вылезал из машины.

– Он хотел меня предупредить. – Салли усмехнулась, и Руфь, как всегда, не устояла и тоже улыбнулась. Питер Матиас и малышка – крошечная девочка с нелепым именем – появились у ног матери” Как же ее зовут, этакое дикарское имя – императрица, но не Клеопатра: ага, Теодора. – Пойдите покажите Джоффри качели! – воскликнула Салли своим пронзительно-мелодичным голосом, и хотя дети продолжали застенчиво стоять, Цезарь, большеголовый пес Матиасов, одним прыжком проскочил между их ног и помчался на задний двор, где в тени деревьев висели качели.

Салли повернулась и вошла в дверь; Руфь последовала за ней, по-новому, глазами Джерри, глядя на знакомые предметы обстановки: диваны с квадратными подлокотниками; ворсистые, с абстрактным рисунком ковры; стеклянные столики; изогнутые в духе Арпа [17] лампы; гравюры таких посредственностей, как Бюффе [18] и Уайес [19] , в рамках. Джерри все это, конечно же, нравилось – он прежде всего видел во всем этом деньги и много света. А Салли, надо сказать, обладала даром аранжировать освещение, втягивала в окна – с помощью белой краски и горшков с цветами – солнечный свет и уже не выпускала его. Самой веселой из комнат была кухня: разбившись о подоконники, свет здесь лежал длинными черепками на всех деревянных поверхностях, которые Салли с присущей ей энергией надраивала до блеска. Прошлой ночью, когда Руфь и Джерри затеяли тот разговор, ворочаясь без сна в постели, точно дети перед надвигающимся Рождеством, а под конец стали уже полными дураками, он посетовал, что Салли и хозяйка-то куда лучше – не в пример ей. Руфь возразила, что у Салли есть Джози, хотя сама понимала, что это слабое оправдание: ведь и она могла бы иметь Джози, если б захотела. Но она не хотела – ей было все равно: она считала домоводство второсортной страстью.

– Я поставила кофе, но не уверена, что он уже готов, – сказала Салли.

Руфь села за стол, где обычно завтракали. Это был тяжелый ореховый стол старинной работы, который Ричард недавно купил в Торонто: она вспомнила, как он гордился своим приобретением.

– А где Джози? – спросила она.

– Наверху. Не нервничай. Она нам не помещает.

– Я и не нервничаю. Просто не хотела ставить тебя в неловкое положение.

– Как это мило с твоей стороны. – Салли, подошедшая к плите, тряхнула головой, отбрасывая волосы с лица; голова у нее была маленькая, совсем как головка тропического воробья. – Жаль, что Джерри рассказал тебе. По-моему, слишком рано.

– Слишком рано для чего? – И видя, что Салли молчит, Руфь сказала:

– Не жалей. Мне так лучше – знать, на каком я свете. Я все лето чувствовала себя несчастной, а почему – не понимала.

– Я, собственно, думала, – нарочито размеренно произнесла Салли, ставя перед Руфью чашку кофе, – главным образом не о тебе.

Руфь пожала плечами.

– Все равно рано или поздно это бы всплыло. Джерри прямо лопается от гордости.

– Он говорит, ты обещала не рассказывать Ричарду.

– Он сказал, что, если я это сделаю, он сбежит с тобой.

– Он еще сказал мне, Руфь, что у тебя был роман.

Салли повернулась спиной, наливая себе кофе, и Руфь внимательно оглядела ее/ища следы прикосновений Джерри: неужели ему действительно нравятся эти широкие крутые бедра, эта полная, с выемкой спина.

– Он не должен был тебе это говорить.

Салли повернулась. Как она посмотрела – чудо: разрез глаз, изогнутая линия слегка нахмуренных бровей.

– Он все мне говорит. Руфь опустила взгляд.

– Я убеждена. – Она почувствовала, что падает навзничь; сумела удержаться. – Нет, вовсе я не убеждена. Не убеждена в том, что он до конца честен с нами обеими.

– Ты его не знаешь. Он болезненно честен.

– Я не знаю собственного мужа?

– В известном смысле, да. – Салли произнесла это беспечным тоном, но потом, с преувеличенной осторожностью поставив на стол чашку с кофе, тяжело опустилась на стул и уже хриплым голосом добавила:

– Не надо такого холода. Он сказал мне, чтобы я не чувствовала себя проституткой в сравнении с тобой. А кто тот человек, не захотел сказать.

– Он не знает.

– Дэвид Коллинз?

– Нет. Произошло это уже давно, и у меня никогда в мыслях не было расставаться с Джерри. Я сама положила всему конец, и тот человек держался очень хорошо. Удивительно хорошо. Не думаю, чтобы его, как и меня, эта история глубоко задела.

– Какая ты счастливица, – сказала Салли.

– Почему?

– Да потому, что не влюбилась в своего любовника.

– Нет, немного влюбилась. Даже живот болел. Я за те месяцы десять фунтов потеряла. – Она поднесла чашку к губам, выяснила, что кофе слишком горячий, снова поставила ее на блюдце, и увиденная сверху, с размытыми от яркого света контурами, чашка сразу точно сошла с картины Боннара. Салли провела дрожащими руками по голому столу, словно разглаживая скатерть. Руфь протянула руку к своей чашке; потом, вспоминая этот разговор, она всякий раз прежде всего видела четыре белые дрожащие руки, суетливо двигавшиеся по залитой солнцем доске полированного ореха.