Давайте, девочки
Шрифт:
– А если все же без операции? – Рыжюкас посмотрел на него с некоторой надеждой. Этот не соврет, хотя хирургам – им только бы резать.
– Никаких шансов у тебя нет.
Что они все заладили! Никакихшансовникакихшансовникихшансовн…
– Скажите, а можно мне переговорить с вашей женой? – Теперь Рыжюкас перешел на вы. В их возрасте люди не так уж легко сближаются, даже если и испытывают родство душ. – Вы ведь с ней вместе приехали, я знаю, она диагностик.
– Бога ради. Она в фойе, беседует с вашим другом.
Рыжюкас вышел, через десять минут вернулся:
– Твоя жена рисует совсем другую картину.
Резила посмотрел удивленно.
– Она говорит, что у меня как раз есть гарантированный шанс.
– ???
– Твоя операция.
Оба засмеялись. И подружились до смерти.
На самом деле Рыжюкас спросил у нее, где ему лучше оперироваться – за границей или у Резилы? Сказав, что деньги тут не в счет. Она ответила просто:
– Я ему верю.
Этого Рыжюкасу было достаточно. Когда красивая женщина, вырастившая мужу красивую дочь, все еще так о нем говорит. Дочь он видел, она напросилась в поездку тоже – юные минчанки любят ездить в Вильнюс на экскурсии.
– Мы будем проходить пораженные участки, – пояснил Резила, теперь уже как своему. – Сегодня никто не может сказать, сколько их… Как, говорят, вскрытие покажет… – Он смотрел на Рыжюкаса в упор. – Но в самом ли деле ты готов к тому, что мы пойдем… до конца? Понимаешь ли ты, что иначе не стоит и затеваться… Как этот твой «консультант» говорит, – (Рыжюкас успел рассказать), – не рационально.
Резила посмотрел на него в упор.
Прямые взгляды Рыжюкас любил. Он согласно кивнул.
– Хорошо, – сказал Резила. – Только теперь я должен поговорить с твоей супругой. И тоже один на один. Как я могу с нею связаться?
– Это еще зачем? – Рыжюкас удивился. Это ведь его личноедело, и он согласен.Причем тут жена. Узнает потом.
Тот жестко улыбнулся:
– Потоммне ведь уже не с тобой, а с ней придется иметь дело…
Это было так безнадежно просто, что смысл сказанного дошел до Рыжюкаса не сразу.
А когда до него дошло, наконец, совсем окончательно,тут же и отпустило. Сразу стало легко и даже радостно.
Все вдруг отпало. Наконец он сразу и со всеми рассчитался. Сразу стал никому ничего не должен. И все проблемы оказались чепухой… Уже и не вспомнить, что его так волновало… Домой вот надо было ехать. А теперь – зачем? Да и где он на самом деле – этот его дом?
Теперь, наконец, и деньги стали ему не нужны. Это хорошо, что Махлин все так складно придумал. Вообще хорошо, когда есть запасной парашют. Тут сразу появляются и другие варианты…
Но, во-первых, на операцию деньги уже не нужны. Тем более, они не нужны в случае ее неудачного исхода.
Во-вторых, в случае если с операцией они с Резилой все же проскочат, то оставшиеся ему два-три года – это не двадцать пять, их он сможет протянуть и не на картошке с кефиром. Ведь одно дело «слушательницу» всю жизнь содержать, другое – контракт на каких-то там пару лет… На такую ерунду у него заработанного и припасенного хватит. А что с нею будет дальше, когда он уйдет? Тут тоже все ясно. Той, кто его дослушает, останется (пусть пополам с Последней Женой), все его наследство – этого с лихвой хватит. Все это в контракте и надо оговорить… Или в завещании?
Теперь главное, до чего он, в конце концов, додумался, после чего и паниковать перестал.
Тут мало быть Рыжюкасом, тут как раз и надо, чтобы рядом друзья. И чтобы каждый норму свою знал. Хотя… если что– ведь можно и добавить. Чтобы все правильно просчитать.
Сколько же времени, по мнению Рыжюкаса, он в своей жизни был счастлив? Вот о чем Витька-Доктор его в парилке спросил.
А потом с Мишкой Махлиным, с Витькой-Доктором, с Дизелем и Сюней они на террасе все и просчитали.
Получилось не так уж и много. Считали только по работе, что и правильно, так как работу от любви он никогда не отделял.
Пять раз он был счастлив в отпусках, когда с Последней Женой уезжал в Дом творчества, упорно не понимая, что отпуск не для работы, а чтобы от нее отдыхать. Результатом такой поездки в Пицунду однажды стала не только новая книжка, но и сын: они появились на свет одновременно, не сразу, понятно, а через девять месяцев…
Три исключительно счастливых месяца он прожил в Беловежской пуще – там он установил себе норму и писал, как прикованный, по три готовых страницы в день, занося крестики в календарик… Машинистка-слушательница там у него была местная, она увлекалась йогой и вечерами демонстрировала ему множество не испытанных им ранее поз…
Еще полгода, целую снежную зиму он писал (тогда карандашом, кося под Хемингуэя) публицистический роман – на подмосковной даче у приятеля, Лучшая Ученица приезжала перепечатывать написанное им каждый вечер, а уж утром он ее отвозил на станцию…
Еще три раза по три месяца он был счастлив на собственной даче. И еще раз целых полгода там же. Тут до города близко и кто к нему только не наезжал…
И еще полтора года, когда писал последнюю книжку у себя в мастерской, уже находя в себе силы ни во что вокруг не вмешиваться. Это когда массажная история с Последней Любовницей еще только начиналась…
Всего сорок семь месяцев, то есть четыре года без малого… За сорок «творческих» лет!
Конечно, у него был в жизни и целый счастливый год – 1961-й, но он не в счет, тогда он еще только мечтал о том, как станет великим технарем от радиоэлектроники, хотя уже и записывал в блокнотик фразочки для киносценарияо своей Первой Любви.
Подсчитал Рыжюкас и то, что с таким вот раскладом, за будущие четверть века, на которые он привык с подачи отца рассчитывать, ему и светило-то поработать лишь два с половиной счастливых года. Если, конечно, не удалось бы все бросить. Но он уже понял, что все бросить у него никак не получается.