Давно закончилась осада... (сборник)
Шрифт:
— А-а-а!..
Мальчик остановился. Не было уже сил для бега. И не было понимания: что же дальше? Для чего он здесь, в этой адской сумятице? Глянул перед собой и увидел врага. Не просто одного из врагов, а с в о е г о.
Громадный дядька с растрепанной русой бородой, с измятым в крике лицом, в картузе с медным крестом приближался летящими шагами. Его ноги в высоких сморщенных сапогах будто не касались земли. Мальчик видел черную дыру открытого рта.
Надвигалась гибель. Та, которой раньше н е м о г л о б ы т ь.
Мальчик шагнул назад, оступился, упал на спину. Бородатый великан завис над ним, медленно (как во сне) поднял над плечом штык. Трехгранное железо было красным.
Мальчик шевельнул губами:
— Зачем? Не надо… — Это была неслышная, но отчаянная — на весь мир — мольба.
Штык остановился (с него упала красная бусина). По смятому лицу бородача словно провели ладонью. В синих глазах… что в них? Озадаченность? Жалость? Может, увидел, что враг — мальчишка? О чем подумал в тот миг?
Мальчик никогда не узнает об этом.
Он лежал, упираясь в землю растопыренными локтями, он не выпустил пистолет. Ствол смотрел в бородача. Мальчик нажал спуск.
Отдача вдавила локоть в рассыпчатый глинозем. Пуля рванула пряди бороды.
Наверно, она попала сквозь бороду в горло.
Бородач — громадный, как колокольня — запрокинулся. Рухнул. Штык воткнулся рядом с ним, ружье тяжело качалось. Шум куда-то ушел, стало вокруг беззвучно. Мальчик толкнулся локтями и встал. Шагнул. Нагнулся над чужим солдатом, упершись пистолетом в землю. Бородач посмотрел на него без удивления и, кажется, без боли, спокойно так. Потом стал смотреть мимо, в небо. Синие глаза мутнели. Раны не было видно под бородой. Борода дернулась и опала, рот сомкнулся, в углу его лопнул розовый пузырек.
Это что? Это… всё?
Мальчик мельком вспомнил разговоры, что такие вот бородатые воины — не настоящие солдаты, а ополченцы, пришедшие на бастионы прямо с крестьянских полей…
"Зачем я его? Он же не хотел меня убить… Или хотел?.. Я нечаянно… Нет, я нарочно…"
"Ну, пусть меня бы он не убил. А других…"
Но эта мысль не успокоила. Ничего не доказала.
"Зачем?"
Шум боя опять ударил по ушам. Теперь все бежали в одном направлении — от бастиона к траншеям. Знакомый сержант по прозвищу Мельник на бегу схватил обомлевшего барабанщика под мышку и, не сбавляя скорости, донес до своих позиций.
Мальчик думал: будут ругать. Но его, как маленького, гладили по голове и называли героем. Многие видели, как он свалил ополченца.
— Он выпалил этому голиафу прямо в бороду! — вскрикивал Мельник и махал руками, как крыльями.
— Храбрец!
— Быть тебе маршалом!
Подошел лейтенант Бордо. Улыбнулся очень красными губами.
— Какой славный мальчик, прямо херувим. Жаль, если убьют.
На Бордо косились. Он был штабной, в атаку не ходил, а сейчас пришел составлять сводку для начальства.
В похвалах и восклицаниях мальчику чудилась какая-то ненатуральность. Даже виноватость. И он понял, отчего. Сердце упало, когда кто-то из солдат сказал:
— Ты это… вот что… иди туда, к палатке. Дядюшка твой там…
У дядюшки Жака бакенбарды были такие же русые, как борода у т о г о…
А глаза… Мальчик с пронзительной тоской вдруг понял, что не помнит: какого цвета глаза у дядюшки? И теперь никогда не узнает. Потому что веки капрала Бовэ были плотно сомкнуты.
Капрал лежал в ряду других солдат, которых удалось вынести при отступлении. Тех, кто был ранен и умер не сразу.
А сколько осталось там, на глинистом склоне…
Мальчик постоял на коленях у головы дядюшки Жака. Плакал или нет, он потом и сам не помнил. Если и были слезы, то неосознанные, сами по себе. А главное было — мысли. Вернее, растущее п о н и м а н и е. В мальчика входило осознание закона войны. Это был закон Равновесия Смерти.
Главное в войне — не победа. Она может придти к той или иной стороне по воле случая или военной удачи. Она ничего не решает. Потому что обеим сторонам война несет смерти. Много смертей. Если убивают солдата в синем мундире, то убивают солдата и в зеленом — на другой стороне… Наверно, число убитых в разных армиях не всегда одинаково, но это не отменяет общего беспощадного равновесия.
И когда мальчик выстрелил в бородача, он убил дядюшку Жака.
Основное дело на войне — не побеждать. А убивать и умирать.
Зачем?
5
На следующий день было перемирие. Мальчик — усталый, с похолодевшей душой — вместе с сержантом Мельником ходил между траншеями и бастионом и через силу вглядывался в лица мертвых. Своих и т е х. Лица были похожие.
Он и раньше видел убитых, но старался не смотреть долго, защищал себя от страха и близости смерти. А сейчас он хотел п о н я т ь.
Убитые были похожи на живых, но в то же время уже не здешние, чуждые этой земле. Только если сохранялось на лице страдание, то еще земное. И в страдании — тот же вопрос: зачем?..
Трупы клали на носилки и растаскивали по разным сторонам.
Чужой усатый солдат в бескозырке с красным околышем потрепал мальчика по спутанным волосам.
— Эх ты, кроха. Тоже служивый…
Мальчик не понял слов чужого языка. Он не шарахнулся, не уклонился. Только затвердел…
Капрала Бовэ вместе с другими убитыми похоронили на солдатском кладбище, на тыловом склоне горы Эдуарда.
И война продолжалась.
Сержант Мельник отвел мальчика к старым знакомым — к артиллеристам. Чтобы тот опять не сунулся в атаку. Мальчик не спорил. И участвовать в штурме бастионов больше не стремился. Не боялся, а просто не видел смысла.
Он, как и раньше, помогал чистить орудия и подносил заряды. На войне как на войне. Но его не оставляло смутное ощущение, что там, за дымящимися брустверами вражеских бастионов такой же мальчишка вертится среди орудийной прислуги: таскает картузы с порохом, налегает на длинную ручку баника…