Дедушка
Шрифт:
За все это время, что дедушка провел в больнице, он, при всех жестоких страданиях, которые ему доставило сначала извлечение пули и осколков раздробленной кости, а затем вызванная начавшейся гангреной ампутация руки, ни разу не впал в противоречие с самим собой.
Сифрэна предали суду присяжных. Я как сейчас вижу обоих братьев, обвиняющих друг друга, призывающих Христа в свидетели: «Брат, говори правду! Чего ради ты хочешь, чтобы меня, твоего старшего брата, сослали на каторгу?» На что дедушка, уснащая свою речь клятвами, отвечал: «А ты, Сифрэн, чего ради ты хотел меня убить?»
— И что же, Сифрэна осудили?
— Его оправдали. При всей своей осторожности дедушка как-то раз случайно проболтался. Люди, сначала из страха перед ним молчавшие, в последнюю минуту заявили, что он однажды сказал: «Я успокоюсь только тогда, когда брату отрубят голову, — вот увидите, я сумею этого добиться!» Однажды напав на этот след, уже нетрудно было установить истину: выяснилось, что дедушка, для вида помирившись с Сифрэном, выкрал у него пистолет, пыж и пули, с дьявольской хитростью подстроил все так, чтобы обвинение в братоубийстве показалось вполне правдоподобным. В свою очередь, арестованный, допрошенный, припертый к стенке, он наконец сознался, что покалечил руку сам, нарочно, выстрелом, произведенным в упор. Он винил себя только в одном — что по малодушию не нацелился себе в сердце. «Уж тогда, — твердил он, — Сифрэну наверно отрубили бы голову!»
Из тюрьмы дедушка вышел таким, каким ты его только что видел: раздобревшим, с елейной улыбочкой, мечтающим все о том же — о мести. Что ты скажешь об этом благодушном старце?
— Это Каин…
— Да, Каин, но более изворотливый.