Чтение онлайн

Тихон же порой разбавлял их споры виршами. Один раз решился и продекламировал наполовину приличное эротическое стихотворение. «Обнаженны перси», жаркие объятья и так далее. Глафира встретила его стихотворство отчаянным смущением и сердито покинула общество, Акинфий же по-солдатски искренне смеялся.

К вечеру набежали тучи, стало как в сумерках, поэтому Фетинья зажгла на люстре свечи. Началась игра – не на деньги, так, чтобы было чем заниматься в паузах между репликами.

– Вы уже знаете, в чем посетите машкерад, сударь? – осведомилась Глафира.

– Думаю нарядиться Мольером. Парик надену отцовский, «львиную гриву». А ты, Акинфий, чем общество поразишь? Только не говори, что вдругорядь Аристотелем обрядишься, как весной.

– Я вовсе не поеду, – напряженно проговорил ученый.

– Как? – в один голос вскричали Тихон и Глафира.

– Да так. Что я, обязан? Не поеду, и все тут, а вы скажете кому интересно, что я захворал.

– «Вовеки не пленюсь красавицей иной»! – дурашливо пропел поэт. Этим он намекал, что недавнее признание Акинфия в любви Манефе и предложение руки обернулись для друга душевной драмой. – Все уже позабыли о давешнем твоем предложении. Да эта Манефа уже знаешь скольких жестоко отбрила? Причем вслух и прилюдно. Твое-то предложение на фоне прочих давно померкло, можно уже перестать о том думать. Она поклонников меняет как табакерки, почти каждый день!

– Зато я все помню! Для меня это было словно вчера. И кстати, меня среди ее кавалеров пока что не было, не наговаривай на даму.

– Ваши стихи, Тихон? – улыбнулась Глафира. – «Вовеки не пленюсь…» и все прочее. Очень славно, почитайте!

– Господина Ржевского, – помрачнел тот.

– Не дает тебе покою слава Хераскова, – погрозил ему пальцем Акинфий. – А зря, зря ты за великими вслед идешь, у тебя своя дорога прямая. Прочитал бы, что ли, еще какие эротические вирши, не в пример забавные после сумароковских.

– Братец! – рассердилась девушка. – Я немедленно оставлю игру, коли вы оба поносные глупости приметесь оглашать. Ne s'oubliez pas! [5]

– Шучу я.

– Никаких куртуазных стишат, – заверил ее Тихон и открыто подмигнул товарищу.

Они дружно рассмеялись и продолжили игру, чтобы дать время Глафире оправиться от смущения.

– Черви, бубны, пики, желуди всех нас разорили и, лишив нас пропитанья, гладом поморили… – довольным тоном пропел Акинфий. Нынче у него ладилось с картами.

– Так ты действительно намерен пропустить карусель? – скоро спросил поэт. – Опомнись! Может, это твой последний способ заполучить непокорную Манефу. Покажешь ей чудное научное устройство и поразишь электричеством в самое сердце.

– Я наметил недельный поход за минералами, меня не будет ни здесь, ни в городе. И так уже затянул с экспедицией, до снега надобно целый пуд разных камней отыскать да приволочь. Нет, дружище, сей раз без меня повеселитесь. К тому же Дидимов меня скорее пристрелит, а дочь все равно не отдаст за бедняка.

– У тебя наследство-то велико, не то что мои три кола, два двора.

– По сравнению с его богатствами ничтожно. И довольно о Манефе, без нее хватает девиц. Кстати, ты у нас графского звания, а я безо всякого.

– Что в наше просвещенное время стоит звание без денег?

Тут Тихон поймал на себе мимолетный взгляд Глафиры, и ему почудилось в нем тайное обожание и даже поклонение, словно он божество с Парнаса. Поэт сморгнул в недоумении, и в следующее мгновение убедился, что девушка глядит на него с обыкновенной улыбкой – доброжелательной и не более.

После скользких разговоров о любви и браке речь вновь зашла о распроклятых марсианцах. Акинфий в очередной раз горячо уверил Тихона, что они в скором времени еще дадут о себе знать. Возможно, даже уволокут к себе на воздухолет важную персону, чтобы обследовать ее и завязать знакомство накоротке.

– Почему «ее»? Ты думаешь, они хотят украсть женщину?

– Я говорю про «персону», а не женщину! А может, мне все мерещится… Но ты все равно предупреди читателей, чтобы остерегались в одиночку по ночам гулять, особенно за городом.

– Хорошо, – пожал плечами Тихон. – Надо же какие-то «научные» предсказания в заметке сделать.

Незаметно подошел вечер, и хлебосольные хозяева предложили молодому поэту остаться на ужин. Отвергнуть жареного бекаса с ломтиками печеного в птичьем соку хлеба Тихон не сумел, также как и отказаться от изюмной наливки домашнего приготовлении. Но переедать не стал, добавок не просил, чтобы сохранить легкость для обратного путешествия домой.

На крыльцо его проводила Глафира.

– Сударь, соблаговолите исполнить крошечную просьбу, – смущаясь, молвила она. – Поскольку братец мой в экспедицию навострился, пособите мне до родительского дома добраться накануне машкерада. Явиться в Собрание одинокой было бы несуразностью.

– Я мог бы стать вашим проводником, – вырвалось у Тихона. Видимо, спиртные пары ударили ему в голову, и вдобавок ее вскружила свежесть юной девицы, что стояла буквально в шаге от него. – Уж во всяком случае, первый полонез нижайше прошу оставить за мною.

– Vous gentil [6] , – буркнула Глафира и дотронулась до щеки поэта теплыми губами.

Тотчас, впрочем, зарделась и скользнула в дверь.

Тихон принял повод от конюшего и забрался в дрожки, едва не растянувшись по ходу дела в пыли. Мало что видя вокруг, он направил лошадей прочь от усадьбы, и мечталось ему при этом странное – то Манефа в неглиже, а то вдруг Глафира, вздумавшая затмить собою образ прелестной дочери заводчика Дидимова.

Далеко он не отъехал, буквально саженей двадцать – и уперся в летнюю поварню. Виднелись тут колодец с бассейном для помывки и кирпичный очаг, все под деревянным навесом.

– Тьфу ты, – тихо выругался он и привстал. – Хитрый Бахус, опоил-таки. Как только в ледник не угодил?

Освещенные окна усадьбы подсказали поэту, что он взял влево от дороги, в горячке перетянув повод вместо того, чтобы дать лошадям спокойно трусить в ведомом им направлении. Еще немного левее забрал бы, так и в самом деле выехал прямиком к яме для снега.