Демоны
Шрифт:
В мир вторглись демоны – и люди вновь находят способы приспособиться, привыкнуть к этому ужасу.
Не хуже ли это, говоря по чести, чем Поля Смерти?
Но часто я ощущал тоску по обыденности, царившей до прихода демонов, по той самой банальности существования, на которую прежде временами сетовал. По бессмысленной, детской вездесущности масс-медиа и потребительской психологии; по желанной суете, вызванной необходимостью иметь дело с дорожным движением, и постельным бельем, и счетами за телефон. Каким облегчением может быть настоящая обыденность…
Мы проводили время как могли, заключив соглашение, во имя сохранения здравого рассудка, оставить телевизор с аккумулятором в стенном шкафу и слушать новости по радио не чаще одного раза в день. Через две недели Мелисса попросила меня слушать одного, без нее. Она проводила время в медитациях, зачастую бормоча что-то на языке, которого не могла знать, а также читая и лихорадочно что-то строча в своем дневнике.
Она побуждала меня рисовать, используя любые материалы, какие могли найтись под рукой. Я ощущал скованность, мое искусство свернулось клубком у меня внутри, и мне не хотелось выпускать его наружу, давать ему выражение. Однако она мягко подталкивала меня и подолгу размышляла над моими рисунками, выполненными пером и чернилами – совершенно не подходящими для рисования пером и чернилами.
Иногда, когда я рисовал, мне казалось, что я вижу внутренним взором пентаграмму, распростертую над городом, которого я не мог узнать. Я воспроизвел город в виде упрощенной карты, на которой линии улиц переплетались с герметическими символами и мифологическими фигурами.
Однажды ночью мы сидели по разные стороны гостиной при свете ламп, работавших на батарейках, пытаясь не слышать доносившихся снаружи криков, стрельбы, сирен и, откуда-то издалека, мощного хряска, означавшего скорее всего падение самолета. Некоторые ночи были хуже других, и эта была как раз из плохих ночей.
Она попросила меня почитать ей – все что угодно, на мой выбор. Сознательно или бессознательно я выбрал суфийского поэта Руми. Читая, я время от времени поднимал на нее глаза. Она сидела, свернувшись клубочком, в мягком кресле; во впадинах ее тела угнездились двое котов; на ней было темно-лиловое сари. Ее босые ноги лежали на подлокотнике, одной рукой она теребила серебряное кольцо на большом пальце ноги, глаза скрывала волна волос. У меня заныло сердце.
Любящий ставит на карту все, и самого себя -
Круг вокруг нуля! Он отрезает
И выбрасывает все это прочь.
Это за пределами всех религий.
Любящие не требуют от Бога доказательств
Или писаний; они не стучатся в дверь,
Чтобы спросить, та ли это улица.
Они просто бегут…
Почувствовав, что она смотрит на меня, я поднял глаза, и наши взгляды встретились. Ее взгляд показался мне открытым, как никогда раньше. Я обнаружил, что откладываю книгу в сторону и иду к ней через комнату, наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Она подняла голову, отвечая на поцелуй, и подвинулась в просторном кресле, чтобы я мог втиснуться рядом с ней; коты раздраженно попрыгали на пол и ушмыгнули прочь. Мелисса осторожно передвинулась на мои колени, и я обнял ее. Мы поцеловались более глубоко. Мои руки скользнули к ее бедрам, и она позволила им начать исследования вверх от этого места…
Внезапно я остановился и опустил взгляд на свои руки. Словно бы какая-то холодная костлявая длань схватила меня за запястье, удерживая его, хотя я ничего не видел. Ничего – если не считать голубовато-золотого искрения, пульсирующего мерцания, никогда не заявлявшего о себе до этих пор. Действительно ли я видел его? Скорее я каким-то образом ощутил его и соответствующим образом подстроил часть своего мозга, отвечавшую за визуальное восприятие.
Она тоже почувствовала это и, слегка побледнев, подняла на меня глаза.
– Они…
– Они не хотят, чтобы я делал это. Я не… пока они там, это может только… кто-то вроде… – Мне было больно произносить это.
– … Кто-то вроде Ньерцы… – Я убрал руку с ее бедра, и невидимая хватка исчезла с моего запястья. Это было так… законно. Так неизбежно. Мы не пытались спорить.
Она положила голову мне на плечо.
– Для этого еще придет время.
– Не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать…
– Это тоже возможно, но я другое имела в виду. Они не всегда будут со мной. Во всяком случае, не таким образом, как сейчас.
– Если мы останемся живы.
– Да. Если мы останемся живы.
– Но тогда ты будешь принадлежать Ньерце. Мгновение помолчав, она сказала:
– Нет, не думаю. Он… великий человек. Но хотя он и знает, что это неправильно, для него трудно думать о женщине как о равной ему. Даже когда мы близки, я не нахожусь рядом с ним. И еще… у меня было такое чувство, когда он… когда он был во мне, – что он говорит с ними… словно я для него – что-то вроде телефонной будки. Впрочем, мне было все равно. Это для меня большая честь, но…
– А они – они говорят с тобой? Внутри?
– Нет. То есть – и да и нет. Они скрывают свой свет, чтобы меня не ослепило. Иногда мне кажется, что я чувствую… такое ощущение, словно бы они что-то говорят… но слов я не слышу.
– Говорят?
– Я не знаю, как выразить это словами.
Больше мы той ночью не разговаривали, и вскоре она отправилась спать. Я не делал других попыток. Однако время от времени она брала меня за руку, или я брал ее, и мы просто держались за руки, а порой она прижималась ко мне, и я обнимал ее, и мы тихо стояли, обнявшись, посреди комнаты.
Полиция в нашем районе действует до сих пор, хотя и словно бы украдкой. Большей частью они гоняются за бандами хулиганов и пытаются разгонять демонстрации, поскольку демонстрациям всегда сопутствуют смерти – или следуют за ними.
Процессии демонстрантов извиваются по улицам, их участники лязгают крышками от мусорных баков, гремят пустыми бутылками, что-то поют, многие из них обнажены и причудливой ярко раскрашены специальными красками для тела. Как это началось, по-видимому, никто не знает наверняка. Демонстрации углубляются в районы, где рыщут демоны, словно заигрывая с ними, призывая их. Очевидно – по крайней мере так я слышал по радио, – подобным образом предлагая себя в совокупности, участвующие индивиды рассчитывают, что у них будет больше шансов остаться в живых: выбирай любого из нас, только не меня.