Чтение онлайн

Кирилл равнодушно пожал плечами:

— Мы работаем над этим. Так о чём вздыхаешь? — безошибочно угадал он, что у меня к нему разговор.

— Я всё о своём, Кир, — виновато скривился я.

— Ну, говори.

— Знаешь, что никак не даёт мне покоя? Что Конфетку не просто выкинули на помойку. Она была завёрнута в одеяльце.

— Ей просто повезло, Рим, — покачал он головой. — Знаешь, сколько детей по данным следственной практики оставляют в мусорных баках? Сотни в год. И делают это сами женщины. Чаще незамужние и неработающие. Первородящие, что боятся попросить помощи и знают, что от близких им не дождаться поддержки. Реже — одинокие, что уже имеют детей, но думают, что ещё одного не прокормят.

— Кир, там было вышито имя. На одеяльце, — покачал я головой. — Чуть кривовато. Простыми чёрными нитками. Но с любовью: Стефания и сердечко. Понимаешь? Эту девочку ждали. Её любили. Ей дали имя. Это не про тех мамаш, что рожают и кидают детей в мусорный бак у собственного подъезда.

— Или это не её одеяльце, — жестоко, но справедливо добавил Кирилл, хоть имя девочке и дали при регистрации то самое, вышитое на ткани. — Я помню: ты думаешь, её родная мать не сама избавилась от ребёнка. Считаешь, кто-то из близких. Муж? Родители? Кто-то из родственников, от которых она зависит? — нахмурился он.

— Не знаю. Но, может, кто-то из живущих в таких же вот благополучных чистеньких многоэтажках, — кивнул я на дома. — Кто-то, кто избавился от ребёнка как от помехи и пошёл пить чай в своей новой уютной квартирке с видом на парк.

— А там, где мы нашли Стешку был парк? — напрягся Мент и глянул на карту.

Словно и правда не помнил. Словно не он лично зашёл в каждую из тысячи с лишним квартир длинного, как китайская стена дома, примыкавшего к помойке, где нашли ребёнка.

Словно не он подозревал бабку с первого этажа со взрослой дочерью-инвалидом.

Был в его следственной практике такой случай, когда мать сдавала мужикам свою умственно отсталую дочь за деньги. А детей потом выкидывала. Ветеринар был прав: на то он и Мент, чтобы каждый день сталкиваться с этим и не питать иллюзий.

К счастью, его подозрения на счёт бабки не оправдались.

Я развёл руками. Всё это мы уже обсуждали. И не раз. Но каждый раз называя дочь по имени, я думаю о том, что это имя ей дал не я. А тот, кто её любил, ждал и, может быть, до сих пор ищет или оплакивает.

— Врачи сказали: роды принимал не профессионал, — напомнил я. — Но пуповину перевязали. Пусть узлом, но перевязали же, а значит, не хотели, чтобы ребёнок умер, дали ему шанс. Завернули в одеяльце опять же, а не сунули в пластиковый пакет.

— Ты уверен, что тебе это надо, Азаров? — покачал головой Кир.

— Мне — нет, — уверенно ответил я. — Но Стефания вырастет и однажды ей захочется знать. А чем больше времени пройдёт, тем меньше шансов у правды.

— Вряд ли они скажут тебе спасибо. Те, кто её выкинул, — почесал небритую щёку Кирилл. — Это или 105-я: умышленное убийство малолетнего, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии. От восьми до двадцати лет лишения свободы. Либо 106-я: убийство матерью новорождённого. Это условное. Но в любом случае это статья.

— Я не дам ребёнка в обиду, если окажется, что её мамаша из таких, ты же знаешь. Но пусть лучше так, чем никак, — обречённо согласился я и посмотрел на него. — Кир, возьми на контроль это дело. Его же похоронят под грудой других, более важных, более резонансных.

— Ты же знаешь, это не мои погремушки, не мой это профиль, не моя территория, — покачал он головой. Глядя в мои умоляющие глаза, он потянулся за телефоном (ему звонили) и, кажется, сдался. — Ненавижу тебя Азаров… — прошипел он, скривился и рявкнул в трубку: — Годунов!

Кирилл «Мент» Годунов, самый старший из нас, отметивший в прошлом году тридцать восьмой день рождения, жилистый, худой, суровый, как нить в обувной мастерской, непоколебимый, кондовый и надёжный как корабельный канат, достал красный маркер и, кивая в трубку под скупое «угу», обвёл жирной чертой станцию «Вороново», что по привычке ещё называли Городская свалка, от которой мы только что отъехали.

Он отключился, посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.

— Есть новости? — спросил я и замер.

— Вот ничто всё же не бывает зря, Рим. Ничто. Бесполезно! Снег! Нет смысла! — передразнил он кого-то и усмехнулся. — Пусть мы не нашли девчонку, только толпа людей привлекла внимание, и нашёлся свидетель, что не смотрит новости и не видел расклеенных на столбах объявлений, но зато видел, как девочка в красном пуховике и белой шапке садилась в электричку, — он ткнул в карту.

— Думаешь, она жива? — вздохнул я.

— Очень на это надеюсь, — постучал он по бумаге, а потом откинул её в сторону и уставился на меня. — Странный ты сегодня, Рим. Хмурый какой-то, озабоченный. Что-то стряслось?

— Вот только этого тебе до кучи и не хватает, — хмыкнул я. — Моих заморочек.

— Такая, видать, у меня судьба, — усмехнулся он. — Опять же я сам спросил. Так что давай, колись!

Я кашлянул и рассказал…

не плачь дружок не одинок ты

на подоконнике не стой

три четверти мужчин планеты

не с той

Кирилл выслушал меня молча, почти не задавая наводящих вопросов.

Только угукал, как старый филин, но по его серьёзному усталому лицу нельзя было понять одобряет он меня, осуждает, сочувствует, не понимает, наоборот: понимает. И как вообще относится к ситуации.

Не то, чтобы мне требовались советы или его одобрение\неодобрение, но Мент один был в курсе подробностей нашего разрыва с Полиной и его мнением я дорожил.

В отличие от Хирурга он не служил со мной в армии и не знал историю моего Ватерлоо. Мы познакомились с Годуновым четыре года назад, когда я уже был женат. Оказались в одной компании на сплаве по горной реке, где жили в палатках, еду готовили на костре, сами пилили дрова, вместе рыбачили. И сроднились.