Чтение онлайн

Он вынул свою карточку, повернулся к луне, и написал: «Perа, H^otel de Londres».

— А вы где изволите остановиться? — спросил он.

— Я не знаю, — ответила она, — за мною приедут на пароход.

Товарищ прокурора ещё раз приподнял шляпу, и заметив, что поздно, отправился в свою каюту.

Но молодым людям не хотелось спать. Звезды им нашёптывали что-то хорошее. Жизнь больших городов была где-то в стороне. От южной ночи веяло истомой. Таинственный восток плёл над ними прозрачную ткань волшебной сказки. Что-то живое, бодрое, молодое охватывало их, и билось в такт сердцу всюду: и в воде, и в небе. Волны ласкались так тихо, нежно, так целовали и берег, и борта судов, и якорные цепи, как будто и для них всё слилось в один невнятный, неясный, но истомный, томительный поцелуй.

На рассвете загремели цепи. Винт начал вспенивать голубую празелень воды. Пароход дрогнул, и плавно тронулся на юго-запад, к Мраморному морю. Алая заря раскинулась по небу и кровавым светом загорелась на вершинах гор, на старых круглых башнях, на белых домиках, обступивших берег, точно стадо подошло к водопою. Ещё жизнь не начиналась на берегах: всё спало, только кое-где курились трубы и дым прямою струёю возносился наверх, как с жертвенника, зажжённого в честь восходящего солнца.

Все были на палубе. Все смотрели на волшебную панораму, тянувшуюся перед ними. Даже прокурор смотрел в бинокль и отказывался от обвинения, склоняясь на полную невиновность Босфора в его красотах. Перепелицын жадно впивался в каждый заворот, в каждое дерево, в каждый встречный домик, и губы его шептали:

Дальше у него ничего не выходило, да он и не думал о том, что выйдет дальше. Он не слышал, как вокруг говорили, шумели, таскали вещи. Он вглядывался в опаловый сумрак, волновавшийся там, где был Константинополь.

— Ну, прощай, Иван, — сказал товарищ прокурора, небрежно протягивая двоюродному брату руку. — Не знаю, будешь ли ты на моей свадьбе?

— Я тоже не знаю. Как случится, — ответил Иван. — Да ведь ты не будешь в претензии? Желаю вам всего лучшего.

— Браки редко бывают счастливы, — заметил Анатолий, нахмурясь. — Я постараюсь быть, насколько возможно корректным, но что из этого выйдет — трудно сказать. Брак есть совокупность целого ряда условий. Желательно, чтобы условия эти подтасовались возможно благоприятно. Огромное значение имеет то, что она обеспечена. Это избавляет нас от заботы о куске хлеба, о детях и о прочем. Я, конечно, не нуждаюсь собственно в её деньгах, и не возьму у неё ни гроша — всё её. Но я ничего не имею против того комфорта, среди которого она будет жить, ничего не буду иметь против того, что она будет воспитывать наших детей на свои средства. Если мы любим друг друга, то смешно смотреть на грошовые расчёты. Я буду вести на свои деньги стол, — она будет оплачивать квартиру. Таким образом, мы явимся совершенно равноправными членами семьи.

Иван молча смотрел на кузена, и в его глазах как будто сквозила насмешка.

— Что ты так смотришь? — удивился Анатолий.

— Да так… Думаю, что много есть людей, которые способны жить на счёт жены и даже обобрать её при случае.

— Много, — подтвердил Анатолий. — Не далее, как в марте у меня было дело по обвинению женою мужа в растрате и расхищении её имущества по выданной ею доверенности. Он был признан виновным.

— Ну, уж и жена хороша.

— То есть в каком отношении?

— Дело в суде против мужа…

— По-твоему если муж негодяй, так его и оставить, — не судиться с ним? Что за жалкая современная философия. В мире должна быть водворена правда. Мать может жаловаться суду на сына, сын на отца, муж на жену, жена на мужа. Слыхал нашу поговорку: pereat mundus, fiat justitia. [6]

— Ты с своей философией тоже недалеко ушёл, — засмеялся Иван, — если при помощи суда думаешь правду насаждать в мире.

Анатолий тоже засмеялся, не без оттенка презрения.

— Уж ты не против ли новых судов? — спросил он.

— Нет, я не против, — ответил архитектор и отошёл от брата.

— Вы давно знаете Ивана? — спросил товарищ прокурора у бухгалтера, не сводившего глаз со стен старой крепости, пылавших розовым мягким светом под лучами молодого солнца.

— Да… второй день, — рассеянно ответил тот.

— А-а! — протянул Анатолий. — Я думал, вы старые приятели. Я вам хотеть сказать… Мне кажется, Иван не совсем нормален?

Бухгалтер изумлённо открыл глаза.

— Что за чепуха? — откровенно сказал он.

— Что-то в нем есть нелепое, недоконченное. Вообще, это человек узко односторонний, и дальше своих капителей и фризов он ничего не видит.

— Он мне таким не показался… Я, напротив, в нем вижу много отзывчивости и теплоты. Хотя бы то участие, что он оказал этой миленькой гувернантке.

Анатолий повёл плечом.

— Миленькой! Вы сами говорите: миленькой. Будь она не миленькая, едва ли он сунулся с своими услугами. Он просил меня последить за ней в Константинополе, и я обещал. Неужели вы думаете, если бы она была крива и стара, я бы с такою же охотой предложил своё содействие?

— Вы откровенны.

— Да конечно так! Я говорю то, что думаю, а остальные ломаются. Не так ли?

— Не знаю, — возразил бухгалтер, видимо не желая продолжать дальше разговор.

— А вы где остановитесь? — спросил Анатолий, помолчав. — Вы наметили помещение?

— И не думал. Заеду в первую попавшуюся европейскую гостиницу и помещусь там. Я неприхотлив.

— Знаете, что я вам хотел предложить. Остановимтесь вместе. Я еду в первоклассный отель. В незнакомом городе, где никто на улицах не говорит по-европейски, не лучше ли быть вдвоём?

Бухгалтер смотрел на него с нескрываемым изумлением: он никак не ожидал с его стороны такого предложения. Анатолий заметил его колебания.

— Вы удивлены, почему я вам это предлагаю? — спросил он. — Да потому, что мне кажется, это будет удобно обоюдно, и мне, и вам.

— Что ж, я пожалуй, — нерешительно сказал Перепелицын. — Хотя не знаю, сколько времени останусь здесь.

— Да всё равно, хоть на первое время.

Бухгалтер подошёл к архитектору, разговаривавшему с Тотти, и сообщил ему новость о своём будущем сожителе. Иван Михайлович засмеялся.