Чтение онлайн

– А что будет с тобой? – спросила я.

Мне вдруг пришло в голову, что он может последовать за мной в город, где была монастырская школа.

– Да я устроюсь. У меня остался ещё принадлежащий только мне участок земли, а жить я смогу в сторожке привратника.

Он произнёс это так важно, что посторонний человек мог подумать – ему пришлось приложить массу усилий, чтобы оставить за собой старую, давным-давно нежилую сторожку, стоявшую за клумбой с рододендронами. Воздух в ней пропитался влагой, а дверь и два маленьких окошка заросли шиповником.

– А Хикки?

– Боюсь, ему придётся уйти. Для него больше нет работы.

Это был конец всему. Хикки работал у нас уже лет двадцать, он появился у нас ещё до моего рождения. Он был слишком толст, чтобы переезжать куда-то, и я сказала об этом отцу. Но он только отрицательно покачал головой. Он не любил Хикки и стыдился всего происшедшего.

– Чем ты занимаешься? – спросил он меня, глядя вниз на стопки одежды, лежавшие на полу.

– Бедная мама, бедное созданье, – пробормотал он, подошёл к окну и заплакал.

Мне не хотелось никакой сцены отчаяния, поэтому я произнесла, словно не видя его слёз:

– Для школы мне нужны форма, ботинки и шесть пар чёрных носков.

– И сколько всё это может стоить? – спросил он, повернувшись.

По его щекам катились слёзы, и он слегка всхлипывал.

– Даже не знаю. Фунтов десять или пятнадцать, может быть.

Он достал из кармана пачку денег и дал мне три пятифунтовые бумажки. Должно быть, он получил какую-то сумму в банке.

– Я никогда ни в чём не отказывал ни тебе, ни твоей матери. Или это не так?

– Это правда.

– Тебе достаточно было только сказать, и ты тут же всё получала.

Я сказала, что это правда, и тут же спустилась вниз, чтобы поджарить ему ломтик бекона и заварить чай. Когда всё было готово, я позвала его, и он спустился вниз одетый в домашний костюм. Я поняла, что он больше не собирается выходить сегодня из дома, и на этот раз переборол искушение выпить.

– Ты будешь писать мне, когда уедешь отсюда? – спросил он, обмакивая в чай печенье.

Зубов у него почти не осталось, и поэтому он мог есть печенье только размоченным.

– Буду, – ответила я, стоя спиной к кухонной плите.

– Не забывай своего бедолагу-отца, – сказал он. Он протянул руку, приглашая меня присесть к нему на колени, но я сделала вид, что не понимаю его намерений, и вышла во двор, чтобы позвать к чаю Хикки. Когда я и Хикки вошли в дом, он поднялся наверх, а я разогрела холодную капусту с беконом, и она получилась очень вкусной. Мы съели её с горчицей. Хикки был большим любителем горчицы и сам её делал. В пяти из шести наших подставках для яиц настаивалась горчица. Каждый день он замешивал новую порцию в чистой подставке.

Сегодня вечером у Бэйбы должны были собраться гости по поводу дня её рождения, и я попросила у Хикки бутылку сливок, из которых она хотела сделать заварной крем. Он снял сливки с двух фляг молока и нацедил их в бидон. Было видно, что это ему не по душе. На следующий день в приёмном пункте у нашего молока окажется очень низкий процент жирности.

– До свидания, Хикки.

– До свидания, милая.

Когда я отправилась через поле, за мной увязался Бычий Глаз. Полевая тропинка была самым коротким путём к дому Бэйбы. Проходя краем пшеничного поля, я на минуту остановилась, оглядываясь. Пшеница стояла высокая, налитая и отливала золотом, там и сям галки клевали осыпавшиеся зёрна. Солнце опускалось к горизонту. Всё поле было залито его лучами, и колосья медленно колыхались под лёгким ветерком. На минуту я присела на край кювета. Мне вспомнился день, когда Хикки вспахивал это поле, а мы с мамой принесли ему чай и несколько толстых ломтей хлеба с маслом. Какое-то время спустя из буро-коричневой почвы выглянули зелёные всходы, и тут же на них слетелись галки. По этому случаю мама пожертвовала на пугало одну из своих старых шляп. Мне вспомнилось, как она шла по полю с этой шляпой на голове. Это яркое и неожиданное воспоминание так резануло мне душу, что я заплакала. Бычий Глаз уселся на землю и не отрывал от меня взгляда, пока я не успокоилась. Потом, когда я поднялась и снова двинулась в путь, он пробежал рядом со мной ещё несколько метров и остановился. Он был предан отцу, поэтому и повернул домой.

Во дворе дома Бэйбы, у калитки, стояло пять велосипедов, а шторы в гостиной были задёрнуты. Играла радиола, из гостиной доносились смех и голоса. Я знала, что она не услышит меня, если я постучу в дверь, поэтому обошла угол дома и постучала в окно. Это было высокое окно с переплётами, открывавшееся наружу. Из него выглянула Бэйба. Она ужасно накурилась, на ней было надето новое голубое платье с пышными рукавами.

– Боже, а я уж было испугалась, что кто-то притащился к моему предку, – неожиданно для меня произнесла она.

В течение нескольких недель после маминой смерти она была предупредительна и заботлива со мной, но, как только поблизости появлялись другие девицы, тут же забывала обо мне. Сквозь окно я видела, как Диклэн танцевал, обняв Герти Туохи. Её тёмные локоны спускались ей на плечи, напоминая толстые сардельки. На голове у Диклэна красовался бумажный колпак, сдвинутый на бок; заметив меня, он кивнул головой.

– Боже, мы отлично веселимся. Я так рада, что тебя здесь не было. Валяй себе домой и вари кашу, – бросила мне Бэйба.

Я решила, что она так шутит, поэтому спокойно произнесла:

– Я принесла сливки.

– Давай сюда, – сказала она, протягивая руку.

На её руке красовался серебряный браслет Марты. Сама рука была уже округлой и покрыта лёгким золотистым пушком.

– Мотай отсюда, дрянь, – бросила она мне, захлопнула окно и задёрнула большую шёлковую портьеру.

Но я не пошла домой, а вошла в дом с чёрного хода, так как знала, что Марта с мужем отправились в Лимерик смотреть фильм «По ком звонит колокол», а Бэйба хотела, чтобы я сегодня вечером помогла Молли делать бутерброды и заваривать чай. Домой я отправилась только через час.

Хикки ногтем выцарапывал на курятнике своё имя. Отец уже всё сказал ему, поэтому он хотел оставить после себя какой-нибудь след, чтобы его вспоминали.

– Куда ты теперь подашься, Хикки?

– В Англию. Снимусь сразу же, как только ты уедешь. – Хотя он постарался произнести эти слова бодро, чувствовалось, что ему несладко.

– Ты будешь скучать?

– Скучать по чему? Вовсе нет. Я буду зарабатывать двадцать фунтов в неделю, да ещё в Бирмингеме что-нибудь подзаработаю.

Но ему было всё равно тоскливо.