Деревянные башмаки
Шрифт:
Если б ты только видел, как Вайткус-Пропойца улещивал, опаивал Игнаса, как лез к нему целоваться! Даже меня не стеснялся, говорил, что за моего отца люди Игнасу только спасибо скажут: гад был и получил по заслугам. Да еще меня в бок тыкал — дескать, помоги опоить Игнаса. Даже вспоминать страшно, до какой подлости мы докатились. Уж и не знаю, есть ли бог есть на свете, а только совесть мне этого никогда не простит… Игнас больше всего мне доверился: «Ну, раз уж Бронюс так говорит… Я его как брата люблю, он-то знает».
Вайткус-Пропойца, заметив, что Игнас повеселел, стал уговаривать: поехали, мол, домой. Пьяным прикинулся и почти всю дорогу гнал лошадь рысью, чтобы тот не успел одуматься. Веруте, которая сидела с Игнасом в задке телеги, сказала, что перестирала все его рубахи, и обещала сварить на ужин молодой картошки с простоквашей… Я прислушивался к их беседе, а сам думал, точно в моей власти была его судьба: «Нет, Игнас, не дождаться тебе ужина. Картошка ох как долго варится!..»
Чудно!.. — удивился Бронюс. — Ведь не было у меня тогда к нему ни злобы, ни желания отомстить. Мною владело точно такое же чувство, какое я испытывал, когда мы с Игнасом охотились на хорьков: «Не убежишь, дорогуша, не убежишь…» Отец мой охотником был, видно, я в него пошел… Стоило маме на сердце пожаловаться, как я тут же подумал: умрет. Мама тоже знала, что бандиты на току дожидаются. Видать, и ее потом совесть замучила. Не зря она перед смертью все вскрикивала: «Игнас, не смей! Не ходи!..»
Когда мы приближались к дому, Игнас, будто почуяв неладное, замолчал, потом закурил и стал тревожно озираться.
«Нет, Веруте, не видать нам с тобой счастья в этой глухомани, — сказал он, когда мы свернули на дорожку, ведущую к дому. — Не могу, душа не лежит».
Веруте все не отпускала его руку, но Игнас соскочил с телеги и снова повторил:
«Не найти нам тут счастья… Я обожду, а ты собери мои вещи. Сложи все в сундучок и неси сюда».
Вайткус, казалось, готов был наизнанку вывернуться:
«Да что тебе в голову взбрело, Игнас? Несколько шагов осталось, а он ломается, как красная девица. Ты что, бандитов боишься? Так Бронюс может сбегать, проверить…»
Веруте огорченно глядела на Игнаса. Уж очень ей, видно, хотелось, чтобы тот послушался. Она так радовалась, так торопилась поскорее домой, и вдруг…
«Ты уж не серчай, — ободрил ее Игнас. — А только я и впрямь дальше не пойду. Потерпи немного, вот разживусь и заберу тебя».
Вайткус в сердцах сплюнул и хлестнул лошадь.
Высадив Веронику возле дома, мы заглянули на гумно. Из мякинника вылез Сурвила с двумя дружками.
«Ну, как? Привезли?»
«Привезли… Да только у моста уперся, как козел, — и ни с места. Ждет, когда Веруте его барахло притащит».
Бандиты прикидывали и так, и эдак, как к Игнасу подобраться. Заметит — убежит, еще хуже будет. А издалека стрелять — можно промахнуться. А потом Данис и говорит нам:
«А вы когда вещи понесете, и хватайте его. Вас-то он не боится».
«Не знаю, удержим ли, — усомнился Вайткус. — Старый да малый».
Они и не подумали спросить, смогу ли я вцепиться в человека и вести его, как скотину, на убой. Они лишь поучали, как мне ловчее ухватиться. Видно, оттого я и не осмелился возразить. Дескать, я должен отомстить за отца. Какой-никакой, а все-таки отец…
Матери не было дома. Она ушла на целый день по малину, чтобы не видеть и не слышать ничего. Веруте укладывала в сундучок рубашки, завертывала каравай и волновалась:
«И как он, горемычный, дотащит все это? Не нужно было лошадь распрягать».
«Коня и без того загнали, — ответил Вайткус. — Проводим до большака, а там на попутке доберемся».
В сенях завозился бородатый бандит, который должен был задержать Веруте. Ни о чем не догадываясь, она передала сундучок и хлеб, а сама вернулась, чтобы поискать Игнасову губную гармошку.
«Черт побери, надо было мне еще стопку пропустить…» — посетовал Вайткус, вскидывая на плечо сундучок.
Я нес завязанный в косынку хлеб, и руки мои дрожали. Нам было велено не торопиться, потому что бандиты подкрадывались к Игнасу в обход.
Он стоял у края ржаного поля и растирал в ладонях колосок. Игнас сам вспахал эту ниву, а жать придется кому-нибудь другому.
«А Веруте где же?» — спросил он, когда мы подошли.
«Придет…» — ответил Вайткус.
«Гармошку ищет», — добавил я, отдавая хлеб.
Тем временем Вайткус зашел со спины и схватил Игнаса за руки.
«За ноги хватай, разиня!» — крикнул он мне.
Я ухватился за солдатские сапоги, Вайткус-Пропойца заломил Игнасу руки, и тогда бедняга обо всем догадался.
«За что, Бронюс, ты-то за что?..» — укоризненно спросил он, а я, чтобы только не слышать его слов, стал кричать, что он предатель, что подлец, иуда…
Вскоре подоспел Сурвила с каким-то дядькой. Вместе с Вайткусом они повели Игнаса куда-то вдоль поля, а я подмял с земли хлеб, сундучок, картуз Игнаса и сунул все в рожь. По дороге домой услышал выстрел со стороны Гремячей пущи. «Вот и все, — подумал я. — Нет больше Игнаса Иволги». Бандит, стороживший в избе Веронику, вышел и спросил, где тут у нас лопата. Я показал на сарай, а сам кинулся в избу, чтобы меня не заставили идти вместе рыть могилу. Дверь Верутиной комнаты была заперта снаружи. Сама она лежала без чувств возле кровати. Негодяй!.. Я опустился перед образами на колени и помолился за убиенного…
Бронюс кончил свой рассказ и впервые поднял на меня взгляд. На лице его отпечатались боль и мука, он впился в меня заплаканными глазами в надежде получить хоть какой-нибудь ответ, но я не мог найти слов.
— Вайткус повесился, те тоже в земле гниют — всех судьба покарала. Теперь, видно, мой черед… Вот уже год прошел, а у меня все Игнас перед глазами стоит. По ночам снится, будто он за гармошкой своей явился. Видишь, там у поля можжевельник… А мне так и кажется, что это он стоит, Игнас…