Десантный вариант
Шрифт:
«Но как ты, Илья, можешь воевать за немцев?»
«Немцы помогли Ленину и его компании большевиков захватить власть в России, а теперь их уничтожают. Исправление ошибок, не более того».
«Это трагедия для России, а ты говоришь о каких-то чужих ошибках. Но как ты будешь выбираться отсюда?»
Илья усмехнулся:
«Это мое дело. Вот подлечусь у тебя — и на Запад, а можно и на Восток. Запад-то слабаком оказался против русского медведя, когда того запрягли и кнута не жалеют».
«Опять служить немцам, убивать русских?»
«Как ты не поймешь, брат, что я не русских уничтожаю, а эту мразь, красных с большими звездочками на погонах, которые убили моего и твоего отца. Конечно, те, кто будет мне мешать в этом деле, тоже поплатятся головой».
«Ладно, закончим этот бесполезный разговор».
«Правильно. Каждый остался при своем. Как мать?»
«Умерла от чахотки, после того как ты пропал».
«Ты женат? Дети есть?»
«Не успел. Война помешала. Тебе что-нибудь надо?»
«Надо, брат. Найди мою форму. Там в подкладке зашиты другие мои документы, оформи меня по ним и немедленно отправь в тыловой госпиталь. Сможешь?»
«Да, смогу. Но ты пока нетранспортабелен, и рано тебя везти».
«Меня ищет Смерш, там не дураки. И лучше сдохнуть в дороге, чем у них на допросах. Или после них меня расстреляют все равно. У меня нет выбора».
«Хорошо. Но, боюсь, документы пропали, потому что одежда раненых автоматически идет на санобработку, а после — в прачечную».
«Они не должны пропасть — запаяны в целлофан».
«Ладно, найду. Что тебе еще надо?»
«Ну, если только шоколадку и спирту в дорогу, и все…»
Я сделал все, как просил брат. Пришлось пойти, конечно, на разные ухищрения и обман. Помог мой авторитет, и все в конце концов прошло гладко. Через несколько часов с первой партией транспортабельных раненых я отправил его в тыл.
— Ты его провожал? — спросил Саня.
— Да, я его проводил, и уж больше никогда не видел. Я на всю жизнь запомнил его последние слова: «Каждый из нас с тобой прав по-своему. Я выбрал семью, потому что для меня семья — это Родина. А ты выбрал Родину — без семьи. Но Родины без семьи не бывает. Я буду мстить за семью, за Родину, за род Орловых до конца».
— Так кто же прав, отец?
Владимир Кириллович задумчиво ответил:
— Не знаю. Тогда, в войну, думал, что прав я. А сейчас не знаю. Семья и Родина, как их сопоставить? Служить врагам Родины, чтобы отомстить за семью? Не знаю, Саша…
— Когда, ты говоришь, его встретил?
— В 1944-м в июле, в Минске, а что?
— Да так просто, ничего.
Саня вспомнил, конечно, по ходу рассказа отца историю Шарова и сопоставил их. Выходило, что… Неужели так могут сходиться судьбы людей? Нет, пока он ничего не хотел говорить отцу. Только еще раз спросил:
— Значит, ни о какой разведке и мечтать нечего?
«Уезжает мой друг…» [7]
Вокзал, видевший миллионы встреч и расставаний, горестных и радостных слез, слышавший вой воздушной сирены и немецких «юнкерсов», был сегодня последним местом встречи юных друзей, которые, как самое драгоценное, пронесли свою дружбу с детских лет.
И Миша Штромберг, и Саша Орлов старались не показать смятения чувств у каждого в душе. Штромберги уезжали. Уезжали туда, куда стремились тысячи евреев, надеясь найти для себя и своих детей землю обетованную — Израиль.
7
Из песни. Автор Б. Вахнюк.
— Слушай, Сань, я писать не буду, так лучше для тебя. Ты ведь решил поступать в военное училище. Ну а мне край — служить в тамошней армии, а там видно будет, чем заниматься. Ведь в Израиле обязательная военная служба для юношей и девушек. Арабы, друзья СССР, наседают со всех сторон. Хотя я и сам полуараб, — Мишка хитро улыбнулся своей неотразимой восточной улыбкой.
— Это понятно. Ты знаешь, Миш, мне почему-то кажется, что мы еще увидимся. Есть во мне такое ощущение, хоть убей. Ведь может же такое случиться?
— Все может быть. Но я вот думаю, Сань, если все знать наперед, то и жить было бы неинтересно. И уж если мы не встретимся здесь, на этой грешной земле, то уж наверняка на небесах эта встреча произойдет, — Штромберг грустно улыбнулся и посмотрел на родителей.
Отец, теперь уже бывший советский инженер, стоял задумчив и строг. Седые виски и морщины говорили о трудно прожитой жизни. «Такой человек просто так не сорвется с обжитого места. Видно, что-то не так в нашей великой державе», — подумал Саша.
Орлов мог только догадываться, что позвало семью Штромбергов в дальнюю дорогу. В отличие от большинства евреев в Союзе, Штромбергу-старшему все в жизни приходилось достигать самому, без какой-либо поддержки. Талантливый инженер, он как через глухую стену пытался пробить свои разработки и идеи. В этом вопросе советская патентная бюрократия была впереди планеты. Работа на постоянное захоронение различных идей стала последней каплей терпения, которая выбила инженера Штромберга из седла. На чаше весов жизненного выбора стрелка качнулась в сторону свободы и надежды на то, что хотя бы часть творений увидит свет при его жизни, — естественное желание человека увидеть результат своего вдохновенного труда и вечного поиска. Инженер Штромберг не был наивен, что его идеи встретят с распростертыми объятиями в Израиле или на Западе, но из двух зол выбирают меньшее — простой человеческий расчет. Жаль было покидать страну и народ, который он любил, несмотря ни на что.
Вокзал гудел как улей. Мать Миши, по-восточному красивая, вытирала платочком заплаканное лицо. Неизвестность пугает всех, но особенно женщин. Они, как создания природы, по призванию своему должны иметь постоянное место обитания, и с возрастом эта жажда постоянства усиливается.
Из вокзального громкоговорителя прохрипело объявление о прибытии поезда. Штромберг-старший взглянул на наручные часы и, обратившись к Орлову, сказал:
— Ну что, Александр, давай на посошок по русскому обычаю. Эх, жизнь-малина, сколько было друзей-приятелей у меня, а только друг сына пришел проводить. Ну так, конечно: Израиль-то не друг Советского Союза. Да и городок наш маленький — все на виду. Проводишь еврея в Израиль — попадешь на заметку. Сынки, мотайте на ус!