Чтение онлайн

— Теперь ты понимаешь, почему у меня болит голова?

Теперь она понимала.

— Эбих! Оденься и иди за мной. — Обращаясь к девушкам, она добавила:

— Старшей оставляю Шанну.

Аннитум искала местечко потише и поукромнее. Зачем — еще не знала сама. Наконец такое нашлось.

Аннитум взяла эбиха за плечо, повернула лицом к себе и уж совсем собралась сказать нечто воодушевляющее, даже рот открыла, но тут поняла, что не знает, какие слова ей следует произнести. Более того, не знает, какие действия предпринять. Он прав, этот проклятый человек, он прав, и это так ужасно.

Она всхлипнула и упала к нему на грудь. Прижалась к его телу, щекой почувствовала его кожу, обняла и зарыдала. Старалась рыдать негромко, чтобы кругам никто не услышал ее, но иногда срывалась… Слезы текли неостановимо. Он прав. Почему же он прав? Как так получилось? Зачем? О, Творец… Ей сделалось так страшно! Она перестала быть правительницей, воином, гордой женщиной, страх прорвался изнутри и сразу же превратил ее в комок дрожащей плоти. Все высокое осыпалось в ней за время одного вдоха, и остался только напуганный человек, которому совсем не хочется умирать. Бежать бы… Может, все-таки бежать? Как хочется сбежать отсюда! Бросить тут всех и все, выскочить из города, пятками ударить коня, пусть бы он понесся вскачь!

Она разревелась еще пуще.

Отчего ей нельзя бежать? Отчего же? Неудобно. Нехорошо. Но тогда придется умереть. Зачем так все устроено? Неужто выхода никакого нет? Творец, смилуйся, спаси! Ведь все только-только начиналось! И кончиться должно… когда? Он сказал — до полуночи… Как это несправедливо и неправильно, как это ужасно, что всей ее жизни осталось — до полуночи, а потом уже ничего не будет. Ни жизни, ни молодости, ни силы, ни надежд…

Аннитум сжала эбиха крепче, крепче…

Так хотя бы сделать этого проклятого… замечательного… сильного… ничуть не способного помочь… любимого… мужем. На весь маленький остаток жизни. На чуть-чуть. Неужто она порушит долг и повредит делам? Да нет, никто ее не отговорит и не запретит. Но… но… Аннитум стеснялась. Она не знала, как надо сказать, чтобы… Может, ей самой начать? Нет, неудобно. Жить — неудобно. Любить — тоже неудобно. Только умереть-то и удобно, хотя очень не хочется умирать.

Может, он сам… как-нибудь? Иначе… ничего не будет, ничего не выйдет, у нее руки дрожат от страха, а губы — от рева.

Аннитум подняла глаза и увидела: Асаг тоже плачет. Беззвучно и так же безнадежно, как она сама.

Ему совсем не хотелось умирать. Ему тошно было все проиграть на самом обрыве мэ. Уйти без славы и чести. Продуть город. Отдать врата Царства. Сдохнуть, как псу безродному, под топорами гутиев. Быть правым и бессильным.

Бессилие! Слово — как приговор.

Он, рука, поднимающая бойцов, она, голова, повелевающая рукой, оба плачут от бессилия и отчаяния. Не как правительница и эбих, а как два сморщенных и подгнивших плода, когда-то называвшихся правительницей и эбихом. Лет пятьсот назад, наверное, такие же люди вышли бы на стену, возложили руки на плечи врагов и истребили бы их, ничуть не раздумывая и ничего не опасаясь. Почему же они вдвоем с Аннитум чувствуют немощь свою так остро? И сила не исчезла до конца, и ум не пропал, и видение тайных знаков судьбы не сгинуло еще, но оба они готовятся умереть. И оба смирились с этим, им осталось оплакать собственную гибель в объятиях друг друга.

Асаг хотел эту женщину и, наверное, любил ее. Даже сейчас, сквозь слезы, сквозь темный ужас неизбежности, желание сочилось язычками пламени и все никак не утихали его неистовые пляски. Может быть… Может быть, все-таки он…

Нет, он не смеет.

Чуть погодя они отстранились друг от друга и пошли прочь — он в одну сторону, а она в другую.

Правительница Аннитум по лестнице с высокими ступенями взошла в зал Суда. Сегодня он пустовал, светильники не горели, тень затопила его. Лишь из узеньких окон на высоте полутора тростников от пола лился солнечный свет, оживляя тела воинов и рыбаков, пастухов и цариц, заставляя волноваться стебли ячменя и тростниковые заросли, избавляя от неподвижности цветущий тамариск и онагра, задравшего морду к небу… Стенная роспись поигрывала под скупыми солнечными лучами, как поигрывает телом кокетливая любовница, пробуждаясь ото сна на глазах у любовника. В шаге от дальней стены стояло кресло правителя с высокой спинкой, вытесанное из драгоценного кедра и, покрытое тонкой резьбой.

Самообладание вернулось к дочери Барса. Она позвала служанку и, когда та подошла, ровным голосом перечислила ей все предметы свадебного наряда, понадобившиеся именно здесь, именно сейчас. Но прежде всего прочего правительнице потребовалось омовение. Что? Да, прямо здесь. И прямо сейчас. Немедленно. Да, в зале Суда!

Аннитум принесли все необходимое. Служанка сняла с нее одежды, приличествующие царевне как воину, и очистила ее тело мыльным корнем. Затем омыла его чистой колодезной водой, щедро умастила кунжутным маслом и драгоценный составом из Мелаги, от которого вокруг распространилось благоухание чужих, но прекрасных цветов. Вода пролилась на пол, выложенный серым с желтоватыми прожилками горным камнем, никогда прежде не знавшим омовений…

Служанка трижды обернула девственное лоно царевны платком тонкой льняной ткани, привезенной яз страны Маган. Его последним совлекает супруг с тела жены… Поверх платка легла длинная юбка из белого полотна — до щиколоток, а плечи обнял такой же длинный белый плащ из овечьей шерсти, скрепленный ровно посредине костяной заколкой — так, чтобы грудь и живот закрыты были до урочного часа; но лишь придет срок, и одно краткое движение пальцев обнажит их. И юбка, и плащ оторочены были темно-синей бахромой.

На шею Аннитум служанка возложила три нити бус — из небесного лазурита, холодного белого серебра и цветущего золота. Царевна, поколебавшись, велела против всех свадебных обычаев добавить бусы из алого пламенеющего сердолика, очень короткую нитку, такую, чтобы кашли камня перечеркивали ей горю. Служанка, до того смотревшая на госпожу удивленно, тут взглянула со страхом… К нижней, самой длинной нити — из золота — прикреплен был золотой же диск с литым изображением львицы, играющей со львом. Подарок отца.

искусные руки расплели две косицы, и длинные черные волосы царевны легли на белое полотно плаща. Служанка убрала их жемчужными нитями, синими лентами и золотым обручем, с которого на тоненьких цепочках свисали фигурки четырнадцати зверей, птиц и рыб: баран и медведь, карп и орел, волк и бык, онагр и кот.» Потом она подвела глаза Аннитум черным сурьмяным порошком и уже задумалась было, чем бы сделать ее кожу белее: тут ведь есть четыре испытанных способа… Но потом присмотрелась получше и оставила эту мысль — госпожа и без того была бледнее воды в полнолуние.

— Все? — спросила Аннитум.

— Да, мать и правительница, да подарит тебе Творец детей, здоровых и крепких… Не придется ли наказывать мой язык за дерзость, если я спрошу об имени того…

— Придется.

У нее не получилось стать невестой Асага, так пусть смерть станет ее супругом.

Аннитум подобрала с пола свой клинок, села в кресало правительницы и выгнала служанку. Так просидела она в этом кресле, не шевелясь, до захода солнца. Потом снаружи послышался шум, больше шума, очень много шума…