Чтение онлайн

Потом, когда они пели на сцене, такие взрослые, она вспоминала, какими смешными они были малышами. И украдкой прослезилась, прикладывая платочек к глазам. Впрочем, почти как все прочие мамы.

Она пришла в зал раньше остальных и сидела во втором ряду. Родителей же, пришедших позже, она не видела, потому что рассаживались они уже в тех рядах, что были позади нее.

Всю официальную часть она тешила свое самолюбие. Вырастила сына. Он почти что мужчина. И ей казалось, что получился он у нее, некрасивой, просто на удивление симпатичным пареньком. Вот бы характер пообщительнее... И она опять подумала о том, о чем думала на протяжении последних десяти лет.

А потом, когда все закончилось, она встала со своего места и повернулась лицом к залу. И голова у нее закружилась. Сердце ударило в горло теннисной подачей. Ей стало нехорошо. Потому что она вдруг увидела его. Всего в белом, рядом с какой-то полноватой дамочкой с властным лицом. Того, кого никогда в своей жизни видеть не собиралась. О котором давно забыла. Потому что ей было о ком думать вместо него. Она только испугалась, что он узнает ее и, не дай бог, подойдет. И Женька заметит это и что-нибудь поймет.

Она никак не могла понять, как же такое возможно. И зачем он сюда пришел. Но потом поняла, вспомнив мальчика под этой фамилией. И еще вспомнила, что очень давно не была на родительских собраниях. Вместо этого сама заходила в школу к учителям.

Она постаралась уйти незамеченной. И сыну даже не махнула на прощание рукой. Она прошла до перекрестка, и ей от внезапных переживаний стало совсем плохо с сердцем. Она прислонилась к стене, закрыла глаза и стала сползать на землю.

– В «скорую» кто-нибудь позвоните! Женщине плохо,– еще услышала она прежде, чем погрузиться в обморок.

Когда она открыла глаза, перед ней быстро проплывали круглые, как чужие планеты, желтые лампы. Лязгал складными дверями скрипучий лифт. А когда ее, наконец, перестали беспокоить и положили на кровать, в ее поле зрения вплыла фигура в белом халатике. Лицо ее, меняющееся, как отражение в чайнике, приблизилось, и Флора увидела ничего не выражающие эмалевые голубые глазки.

– Где я? – едва шевеля губами, спросила она

– В Военно-медицинской,– ответили ей.

– Да? У вас тут сынок мой недавно подрабатывал. Женечка. Может, знаете? – сказала Флора подобострастно. Уж очень ей всегда не везло с медиками. Может, хоть это поможет?

Керамические глазки и вправду перестали быть равнодушными и наполнились каким-то ярким чувством. Остренько взглянули на прозрачную капельку на конце иглы и спросили елейно:

– А вы, значит, его мамочка? Помню я вашего сыночка.– И добавила: – Еще бы не помнить...

Он, ссутулившись, сидел на скамейке в Летнем саду, приподняв воротник пиджака от утреннего холода. И держал в руках мамино кольцо. Все закончилось. И он ничего не смог доказать.

Но теперь он знал, как рассказать ей о самом главном.

Разве это не поступок? Как можно еще доказать ей свое чувство? Клясться здоровьем матери? Но зачем приплетать сюда здоровье ни в чем не повинных людей? Зачем прикрываться дорогим человеком? Отвечать надо своим здоровьем. Продолжения не будет. Теперь это ясно. Да и не хочется. Все пропитано ядом. Чтобы он ни сделал – продолжения не будет. А значит, он должен напоследок сказать ей, что все было по-настоящему. А она не разглядела.

И это будет так красиво, так правильно. А главное... Главное, что ему уже будет абсолютно все равно, потому что его страдания закончатся. И это единственная правда. Кажется, нет спасения от этой сердечной боли и невозможности продохнуть от обиды. Но стоит принять решение, и боль закончится. Какой грандиозный соблазн!

Выйти из игры – это ведь так легко.

Это просто конец.

И он встал. Решительно подошел к ближайшей от него статуе и несколько грубовато нанизал ей на палец кольцо.

А потом побежал так быстро, как никогда в жизни не бегал. Шагнул с разбега ногой на ограду и, раскрыв руки, как крылья, полетел навстречу черной воде.

А после того, как ударился об воду, увидел перед собой яркую вспышку. И тут же зажмурил глаза, точно так же, как на последней в его жизни фотографии десятого «Б» класса на цветущем школьном дворе.

Но конца жизни, похоже, не существует...

Он читал об этом тысячи раз.

Но вот ведь, дурак, не верил.

Часть вторая

Сумасшедший

Глава 1

По зеленому полю доски плавали нарисованные мелом колбаски с плюсами и минусами на аппетитных попках. Диполи. Несколько формул исподтишка совали им в бока математические колючки степеней и корней. В одном крупном диполе уже торчала занозой минусовая степень. Но в этом не было большой беды. Стадо тучных диполей все равно было достаточно многочисленным, чтобы не почувствовать потерю одной молекулы. Тем не менее все присутствующие в аудитории с ужасом смотрели на доску, словно увидели за рисунками и формулами доказательство близости и неотвратимости конца света или, что еще было страшнее для будущих советских инженеров, доказательство бытия Божия. В воздухе аудитории запахло электричеством. Приближалась гроза. Центр доски был безжалостно смазан сухой тряпкой. По меловой дорожке кто-то вывел уродливым, но разборчивым почерком:

Ах, лучше бы, Миронов,

Ушли вы в мир ионов...

Сам доцент Миронов, читавший второму курсу судомехаников и кораблестроителей лекции по физике, стоял тут же – между диполями и студентами. Миронов был интересным мужчиной, пользовался успехом у женщин и считал, что студенты его тоже любят. На лекции он приходил в польском пиджаке расцветки «На Варшаву падает дождь» и шейном платке малинового цвета. Он умело оживлял лекции анекдотами, не всегда приличными, но имевшими, как ни странно, отношение к изложенному материалу. Так, в этот раз перед самой переменой он ткнул указкой в два соседних диполя и рассказал анекдот, совершенно к месту, про Груню, которая ела борщ.

– Хороший у вас борщ,– сказала Груня,– аж в грудях жжет.

– Ты, сватья, сначала грудь из борща вынь,– посоветовал ей на это хозяин.

Сорвав дружный студенческий гогот, Миронов удалился на перерыв. И вот теперь он стоял перед эпиграммой, посвященной его обаятельной особе, и недоумевал. Он никак не ожидал такого грубого вмешательства лирики в его физическое пространство. Это было нарушением неприкосновенности рубежей. И вообще, как могла лирическая искра вспыхнуть в этом техническом болоте? Как неизвестный лирик смог выжить и развиться среди сопроматов и теормехов? И почему именно в него, Миронова, он ткнул свое острое перо? В самого либерального и современного из всех ливтовских преподавателей. Ткнул так точно и подло.