Чтение онлайн

Я набрал номер Лепшицев, там занято. Телефон стоял у нас в коридоре, шнур короткий, ни в какую комнату не дотянешь. Марта меня уже не раз упрекала, мол, по телефону я разговариваю до смешного скованно.

Только я положил трубку, как отец открыл кухонную дверь:

— Ну-ка, еще на минуточку.

Чай заварен, отец прихлебывает горячее, горькое пойло, выжидая, пока я усядусь за стол. У него была привычка не смотреть в лицо, высказывая свои упреки, зато, слушая другого, он не спускал с него глаз.

— Раз уж об этом зашла речь, — начал отец, — можешь мне объяснить, как ты вошел в дом?

— Я уже объяснил вчера.

— Будь добр, объясни еще раз. Как ты догадываешься, вчера я был взволнован и не все разобрал.

Ясно мне, что сейчас произойдет, так ясно, будто это уже позади. И все же пришлось повторить:

— Дверь была открыта.

— Дверь была открыта?

— Я шел мимо, гулял. Увидел машину у дверей и решил…

— Ты шел мимо, гулял?

— Боже мой, ты что, не слышишь?

— Не ори. Я же не ору, хотя у меня оснований больше.

Он вынудил меня столько раз повторять эту ложь, что она и мне показалась жутко глупой. Если не сумею нанести ответный удар, я пропал, только бы продержаться! Я казался себе борцом, которому связали руки перед решающей схваткой.

— Как же ты попал внутрь? — повторил отец.

— Ты, наверно, так привык к допросам, что даже дома не можешь остановиться?

Он смочил в чае кусочек сахара и сунул в рот. В эту минуту мы были до ужаса чужими друг другу, сидим тут как враги, и оба караулим, кто допустит промашку.

Затем ему надоело ждать.

— Дверь была не просто закрыта, а заперта на замок. Гордон Кварт сомневался только из-за того, что выходил к машине кое-что взять, он последним был на улице. Но затем я сам запер дверь, хотя никому об этом не говорил. Ты, наверное, удивляешься, отчего я промолчал. А я просто не хотел, чтобы Ротштейн настоял на обыске. Он человек недоверчивый, как ты заметил. Представь, он нашел бы дубликат ключа.

Разыгрывая нетерпение, я повторил:

— Так, в последний раз: ты ошибаешься. Дверь была открыта, ведь как-то я сумел войти.

Тут уж мое вранье ему совсем надоело. Выражение превосходства на его лице сменилось неприкрытой яростью. На миг показалось, будто он сейчас взревет что есть мочи, и я приготовился, разобидевшись, выйти. Но он, не доставив мне этого удовольствия, холодно проговорил:

— Ты преодолел тридцать километров, полагая, что дверь будет не заперта, верно?

Кинул другой кусочек сахара, который держал в руке, обратно в сахарницу и встал со словами:

— А так, значит, разговаривать можно?

Не дожидаясь ответа, он вышел из кухни, а потом и из дома. Я достал из кармана треклятый ключ и выбросил в мусорное ведро. Лишь спустя несколько минут я сумел заставить себя чем-то заняться, то есть съел консервы из банки. Знай я хоть какое убежище, ничто не удержало бы меня дома, клянусь. Я испытывал детское желание сбежать, чтобы дать ему повод сокрушаться о моем отсутствии. Вот теперь и аукнулось то, что прежде мы никогда не говорили всерьез — все только о легком да безобидном.

Притащив стул к телефону, я попытал счастья еще раз. Подошла Рахель Лепшиц и, конечно, принялась расспрашивать про выпускные. До того как Марта взяла трубку, мне пришлось изрядно потрудиться.

— Где мы сегодня встречаемся? — спросил я.

— Нигде.

— А когда?

— Нет, серьезно, не выйдет.

— А что случилось?

— Ничего, просто мы идем в гости.

— Мы?

Ко всем несчастьям именно в этот вечер Марта вместе с родителями собиралась к знакомым. Пригласили их только сегодня, поэтому вчера она ничего мне сказать и не могла, это я признаю. Мое предложение отправить родителей одних Марте не понравилось, она потребовала веского обоснования, но ответ про безмерную к ней любовь ее не удовлетворил. Думаю, Марта встретилась бы со мной сразу, знай она про мою беду. Наконец она предложила пойти всем вместе, раз уж мне от любви никуда, а с родителями она договорится. Понятно, я отказался.

Остывший чай я вылил. Вот бы заснуть сейчас и проснуться через много, много лет. В его комнате, куда я редко заходил, царил беспорядок. На той половине супружеской кровати, что не использовалась по назначению вот уже восемнадцать лет, валялись газеты, белье, книги. Открывая платяной шкаф, я хотел удостовериться, что вонь, которой я так опасался, уже туда проникла, но запах был самый обыкновенный. Я порылся в его вещах, сам не понимая, чего ищу. На столе грудой лежали мамины фотографии, я их вообще-то знал, но обычно он держал их в комоде. Моя мама — малышка-школьница, смущенная невеста, с Эллой на руках, с желтой еврейской звездой, мама после войны, в меховой шубке посреди разбитой улицы, в отпуске на Балтийском море, моя мама на сносях, со мной в огромном животе. Он разложил фотографии так, словно они теперь часть интерьера комнаты, и я пытался догадаться, что бы это значило.

Я пошел к себе и открыл учебник биологии, вдруг испугавшись, что плохо подготовился. Буквы бессмысленно толпились на странице, и стоило мне вникнуть в какую-либо фразу, как прочие знания сразу улетучивались. Немного помучившись, я сменил учебник биологии на детективный роман, но две эти книги обнаружили поразительное сходство. Жаль, что я отверг милостивое предложение Марты. Я заставил себя прочитать главу про онтогенез многоклеточных, это у меня слабое место, и вроде бы что-то усвоил.

Телефонный звонок показался мне спасением, я бегом побежал сообщить Марте, что ее предложение принято. Мужской голос попросил отца к телефону. Я ответил, мол, его нет, и тогда он поинтересовался, куда отец ушел. Я объяснил, что не знаю (и это правда, хотя и не вполне чистая правда). «У аппарата его сын, так?» Я подтвердил, и мужской голос продолжил: «Мы же знакомы. Передай, что звонил Ротштейн».

Судя по звонку Ротштейна, отец на дачу не поехал, значит, сидит в «Экштайне» (это что-то между пивнушкой и бильярдным клубом), где ж еще. Будь этот вечер таким, как все другие, я бы и не сомневался. Долгие годы отца так и тянет к бильярдному столу, карамболь — его страсть, и в удачные дни у него средний результат выше четырех. Помню, лучшая серия ударов принесла ему сорок три очка, он просто помирал от гордости, когда об этом рассказывал.

Написал ему записку, что звонил Ротштейн. И внизу еще приписал: упрек насчет денег на хозяйство — справедливый, а другой, насчет ключа, — нет. Положил записку на пол в коридоре. Я надеялся, что хоть какое-то сомнение у него зародится, если я буду стоять на своем.