Чтение онлайн

— Что это значит, как ты думаешь?

— Не знаю, — пожимает муж плечами. – Может, какая-нибудь сестра милосердия, которую знали только по имени?

— Надо будет спросить у этого… Он тут всех знает.

На самом верху кладбище заканчивается глухим забором и кустами, ничего интересного. Зато, обернувшись назад, мы вдруг видим вдалеке море, верхушки пальм и крыш – кажется, вся Ницца лежит перед нами. Некоторое время мы стоим молча, прислушиваясь к себе. Странное чувство, смесь восторга и грусти, поднимается в душе при виде этой пышной чужой природы и этих ветхих родных могил.

…И долго ещё петляем мы между склепами, любуясь изящными мраморными фигурками, украшающими некоторые надгробия, и прочитывая друг другу вслух надписи, среди которых попадаются и очень длинные, как на могиле Александра Раевского, где высечена в камне чуть не вся история дружбы его с Пушкиным. Наконец возвращаемся в тот самый дворик, куда выходят окна и двери двухэтажного дома, одна дверь в первом этаже, другая – наверху, от неё ведёт вниз наружная лестница. Дворик наполнен разной домашней утварью, из чего можно заключить, что это никакая не контора и не сторожка, здесь живут. Смотритель кладбища возится с цветами и, кажется, поджидает нас.

— Можно тут присесть на минутку? Ноги устали.

— Прошу, садитесь.

Я буквально падаю на деревянную скамейку у стены дома. Муж остаётся стоять, с интересом разглядывая дом и двор.

— А жена у вас на казачку похожа, — вдруг говорит смотритель, поглядывая на меня, но обращаясь к мужу. – Она случаем не казачка?

— Казачка, — улыбается муж, а я слегка краснею.

— Не донская ли?

— Нет, — говорит муж. – Кубанская.

Смотритель тоже улыбается и, обращаясь уже ко мне, говорит:

— Вы на мою бабушку в молодости похожи. Бабушка моя была казачка.

— Да что вы! – всплескиваю я руками. – Вот это да!

— Только она родом была с Дона, из станицы… — тут он слегка запинается и видно, как трудно произнести ему это длинное непонятное название, он выговаривает его осторожно, по слогам: — Кал–ни–бо–ло–цкой. Ударение он делает на втором слоге, у него получается: Кални–и–и…

— Калниболо–о–о–тской? – хором восклицаем мы, усиленно ударяя на «о».

— Так Калниболотская – это не на Дону, это у нас, на Кубани, — говорит муж.

— Как на Кубани?!

Видно, что он сильно удивлён и даже как будто озадачен этим простым обстоятельством.

— Большая, кстати, станица, зажиточная, – добавляю я.

— И сейчас зажиточная? – спрашивает он недоверчиво.

— И сейчас, — говорю я уверенно, будто сама там живу.

Смотритель кладбища делается взволнован и несколько раз повторяет:

— Вот так да… Вот так да…

Потом он идёт в дом и через некоторое время выносит оттуда несколько старых фотографий, коричневых, с изломанными краями, на них какие-то люди, мужчины в гимнастёрках и сапогах, женщины в длинных тёмных юбках, в белых платках. Он тычет пальцем в фотографию: вот она, бабушка из Калниболотской. Я заглядываю с любопытством. С чего он взял, что я на неё похожа, и близко ничего нет.

— Значит, Кал–ни–и–и–болоцкая на Кубани находится? А я и не знал, всю жизнь считал, что это на Дону.

— А может, она раньше и была на Дону? – шепчу я мужу. – Сколько ж раз все перекраивали!

Он одёргивает меня: помолчи!

— А отец мой и дед — донские, — говорит смотритель. — Дед до революции школьным учителем был в Батайске. Знаете Батайск?

Ну конечно, мы знаем Батайск. Муж начинает методично выспрашивать подробности, и постепенно выясняется вот что.

Отец этого человека в 18–м году записался в Добровольческую армию, воевал под началом у Врангеля, а после разгрома ушёл с белыми за границу. Там он оказался сначала в Галлиполи, потом в Сербии, словом, помыкался по разным странам, пока не осел во Франции, в городе Лионе. Человек он был ещё молодой, дома, в России, ничему, кроме как воевать, научиться не успел, и пришлось ему идти в шахту каменотёсом. Это была очень тяжёлая работа, подорвавшая его здоровье. Лишь через несколько лет он смог найти себе работу полегче – на ткацкой фабрике. Там он познакомился с одной работницей, француженкой, влюбился и женился, в результате чего родился на свет наш собеседник. (То-то я смотрю, что он ни на русского, ни на француза толком не похож, а он, значит, полукровка и есть). Родители отца, то есть нашего смотрителя дед и бабка, остались, между тем, в России. Первые годы они изредка переписывались, но в 34–м году от деда пришло из Батайска письмо, в котором он просил сына прекратить с ними всякую связь, потому что в России наступают суровые времена и такая связь чревата.

— И что же, они перестали переписываться?

— Перестали. Отец говорил, что это опасно.

— А что было потом?

— Потом… Он больше ничего не знал о них, даже не знал, живы они или умерли.

— И отец никогда больше не был в России?

— Нет, не довелось. Он умер довольно молодым, перед самым началом Второй мировой войны.

— Это отец научил вас говорить по–русски?

— Сначала он научил мою маму, и, когда я появился на свет, в доме у нас уже говорили на двух языках, но больше все-таки по–русски. Отец и в православную церковь приучил меня ходить. И ещё, знаете? Он ведь завещал мне непременно жениться на русской.

— А вы?..

— Я так и сделал.

— Так у вас русская жена! Она, наверное, тоже из эмигрантов?

— Нет–нет, я привёз её из Советского Союза.

— Как это?

— Очень просто. Купил тур, поехал в Россию, нашёл там себе жену и привёз её сюда.

Мы с мужем переглядываемся: «Вот даёт!».

— И… где же она?

— Здесь, — он поднимает глаза наверх, где на втором этаже приоткрыто окно и виден край тюлевой занавески. – Она сегодня немного нездорова.

— И вы с ней тут и живёте?

— Тут и живём.

— Но… как это случилось, что вы стали смотрителем кладбища?

— О, это отдельная история, — говорит он, усаживаясь рядом со мной на скамейку.

Выясняется, что перебраться из Лиона в Ниццу заставила его болезнь суставов, врачи посоветовали сменить климат. Но, с детства приученный ходить в церковь, он и здесь, в Ницце, стал исправно посещать православный храм Святого Николая. А храм этот держит над Русским кладбищем опеку. И вот, спустя некоторое время, отец–настоятель, как видно, приметил прилежного прихожанина и предложил ему должность смотрителя.

— И вы не испугались? – задаю я глупый вопрос.

— Я почёл за честь и за долг.

Вдруг я замечаю, какой он старый. Ему, должно быть, лет семьдесят. У него выцветшие глаза и рябые руки. Интересно, есть ли у них дети?

— Бог не дал, — говорит он коротко и встаёт со скамейки.

Мы понимаем, что пора уходить, он ничего больше не расскажет. На прощанье я спохватываюсь: целый час проговорили, а не спросили даже, как его зовут.

— Зовут меня Евгением Николаевичем, — слегка наклоняет он голову. – Фамилия Верёвкин.