Чтение онлайн

Сейчас Лицо было бледным и несчастным.

«Ну, чего ты? — недовольно спросил я. — Чего случилось?»

«Твои папа и мама умрут», — печально сказало Лицо.

Я отчаянно повернулся на бок и снова натянул одеяло. Приник к дырочке. Но светлой полосы уже не было. Был просто паркет с трещинами и пятнами. И лежали под самым носом мои старые тапочки.

«Нет, — подумал я. — Это будет нескоро, когда и сам я буду стариком. Мне будет лет пятьдесят. Всё будет другим — и земля, и небо. Все желания людей будут исполняться. Никакой смерти не будет».

Я снова повернулся на спину. «Ну что, съел? — сказал я Лицу. — Не будет никакой смерти!»

«А светлая полоса исчезла, — сказало Лицо. — Нет её. Была и растворилась. Высохла, как лужа. Вот так и жизнь. Сейчас она есть. Мама встанет и будет жарить яичницу. Папа откроет балкон и начнёт, пыхтя, поднимать гирю. По радио будет передача „С добрым утром!“. Но это только светлая полоса. И она кончится. Эх ты, малыш-голыш!»

На секунду показалось, что всё это правда. Глаза стали влажными, и через всю щеку потекла тёплая слеза. Лицо стало уродливым, жалким и расплылось в бессмысленные линии.

«Ну вот и тебя и не стало», — подумал я.

Теперь я был совсем один.

«Надо разбудить маму и папу, — подумал я. — И прекратить всю эту ерунду».

И вдруг страшная мысль пришла ко мне: а если они УЖЕ умерли?

Стало трудно дышать.

Вдруг к нам ночью залез вор и зарезал маму и папу? Или они отравились?

Страх заключался именно в чудовищной нелепости этой идеи.

Я медленно встал и босиком подошёл к закрытой двери. Там было тихо…

Я вошёл к ним в комнату.

Мама, закрывшись полной смуглой рукой, лежала доверчиво щекой на одеяле. Папа, как всегда, накрыл голову подушкой и отвернулся к стене.

По кровати шла светлая полоса. Я прислушался. Родители не дышали.

— Мама! — слабо крикнул я.

Мама тяжело поднялась и села на кровати. Сонным движением запахнула кружева на груди.

— Ты чего кричишь? — низким недовольным голосом спросила она. — Сколько времени?

Я не знал, сколько времени. У меня ужасно стучало сердце. Мне стало стыдно, что я разбудил маму. И холодно — ведь я стоял босиком.

Я перелез через мамины ноги, юркнул в самую середину жаркой светлой полосы и крикнул в ухо отцу:

— Вставай, сонная тетеря!

— Грубиян! — сказал отец и натянул глубже подушку. Теперь оттуда виднелся только кончик носа.

— Ну, чего приполз? — сказала мама и упала на спину. — Иди умывайся.

Между ними было тепло. Прямо по животу ползла светлая полоса.

— Не пойду! — отчаянно сказал я и изо всех сил запрыгал на мягком, пружинистом диване.

— Иди! — строго приказал отец из-под подушки. — После завтрака в тир пойдём.

Я вскочил и заорал:

— Ура! В тир идём!

Мама и папа, как всегда, дружно рассмеялись.

— Француз! — сказала мама и сладко потянулась.

Это они смеялись над тем, как я выговариваю букву «р». Но мне было необидно. Я бегал по квартире и, картавя, кричал «ура». Пробегая через светлую полосу, я чувствовал нежное прикосновение к коже и вздрагивал от печального, полузабытого воспоминания.

…Когда мы пили чай, я, волнуясь, спросил их:

— Мама, папа, вы когда-нибудь умрёте?

Они замерли.

— Умрём, — улыбнулся папа своими золотыми зубами. — А ты нас хоть похоронишь?

— Лёва, все умирают, — торопливо заговорила мама, — это закон природы, только это будет очень нескоро, не надо бояться, миленький, видишь, какие мы молодые, здоровые?

— Вижу, — ответил я.

В кухне пахло жареными котлетами, орало радио, на столе лежали хлебные крошки и лужица разлитого чая.

— Так похоронишь или нет? Меня? — упрямо спросил папа. Он прищурился, и его взгляд стал жёстким.

Я сглотнул комок слёз.

— Сима, перестань! — крикнула мать. — Не пугай ребёнка, ты же видишь!

Отец погладил меня по голове.

— Я пошутил, — сказал он. — Никто не умрёт. Лет через двадцать врачи что-нибудь придумают против смерти.

Но взгляд у него был такой же прямой и жёсткий. Он словно бы задавал мне всё тот же страшный, нелепый вопрос.

— Похороню, — прошептал я и положил руки в светлую горячую полосу.

…Через десять лет мне пришлось выполнить своё обещание. Я хоронил отца рядом с его матерью, моей бабкой, на Востряковском кладбище. Отец болел и умирал мучительной смертью.

Был хороший день. Сквозь листву пробивались лучи света. Много лучей. Меня успокоили, и я перестал плакать. Посмотрел на светлую полосу.

И всё вспомнил.

Девятого мая мы ждали гостей.

Мама постелила на стол белую скатерть. На скатерти стояли красивые чистые белые тарелки, стеклянные бокалы, бутылки. Мне хотелось, чтобы гости подольше не приходили, и тарелки оставались такими же белыми, чистыми. Праздничными.

Я бегал вокруг стола, мешал маме, то и дело поправляя вилки и ножи, чтобы они ровнее лежали.

— Ох, ушёл бы ты куда-нибудь! — вздохнула мама. — Пойди, погуляй. Или книжку почитай.

Я послушно побрёл в свою комнату и взобрался на подоконник. Во дворе было тихо, пусто. Солнце начинало садиться на крышу шестнадцатого дома. Дальше начиналась улица Заморенова, круто бегущая вниз, с дребезжащими трамваями, а потом площадь Восстания. А на нашем Трёхгорном валу был сквер. В одном его конце был памятник Ленину, а в другом недавно поставили рабочего с булыжником. Глазницы у этой скульптуры были пустые, и я её немного боялся.