Чтение онлайн

Еда Эйки не понравилась: ни сыра, ни лепешек — одна рыба. Отец, кажется, был такого же мнения, — к угощению едва притронулся. Старуха смотрела на них и молчала. Лишь пойдя их провожать, у околицы вдруг прижала девочку к себе, пробормотав непонятные слова, в которых послышалось что-то похожее на «амаки».

Дорога домой была грустной. Эйки надеялась, что они снова примкнут к каравану, встретившись с Прорвой и добрыми попутчиками, но надежда не оправдалась, зато Эйки увидела мамину птицу, но когда она радостно прокричала заветные слова: «Та кама амаки!», Мэкчир, дернувшись, как от удара, сорвал короб с плеч и вытряхнул из него дочь. Больно не было — было страшно видеть его перекошенное лицо, когда он кричал белой птице в небе: «Верни мне ее! Верни!», — а потом упал ничком на землю и долго лежал неподвижно, уткнувшись лицом в траву. Эйки, всхлипывая, прижалась к нему, и они долго плакали над своим горем — одним на двоих, а мамина птица кружила над ними и не улетала.

После этого девочка сидела в коробе молча. Она поняла: при нем не надо звать птиц. Особенно маминых.

Когда они, наконец, вернулись домой, Нэкэ, взглянув на Эйки, всплеснула руками:

— Силы небесные, на кого ты похожа-то!

Одежка — покрытая пятнами, прожженная у костра — ни на что уже не годилась. Девочка потупилась, стараясь прикрыть самую безобразную дырку, а Нэкэ, подойдя к сундуку, откинула крышку и достала платье, штанишки, передник — все было новое, а не перешитое из старого. Эйки не верила глазам: это ей? Нэкэ рассмеялась: «Что ж ты стоишь-то?» — и помогла облачиться в обновки.

В переднике был даже карман, где как раз хватило места для Амаки.

— Откуда это у тебя? — удивилась Нэкэ, и Эйки, торопливо рассказав, как у нее появилась вторая птичка и как она чуть не лишилась ее из-за Прорвы, выбежала во двор, чтобы посмотреться в чан с водой. Старший сын Нэкэ — Ничил, прилаживавший в тени нулура новую рукоять к колуну, коротко сказал:

— Гляди, не свались туда.

Его брат Килис, крутившийся рядом, с готовностью подхватил:

— Там дахпи прячется. Сейчас вылезет и сожрет тебя.

Эйки знала, что огромные мохнатые дахпи с железными клювами обитают в горных пещерах и к человеческому жилью близко не подходят, но поди знай, вдруг Килис говорит правду? Хотя он выдумщик еще тот…

Килис ухмыльнулся:

— Что, испугалась?

Эйки помотала головой:

— Дахпи большой. Он в чан не влезет.

— А ты почем знаешь! Он, если захочет, до облаков вырастет, а захочет — сделается с ячменное зернышко!

Эйки вытаращила глаза: о такой способности красноглазых дахпи она раньше не слышала.

С надеждой посмотрела на Ничила, который и сам никогда не врал, и Килису не позволял, но тот, с головой уйдя в работу, не обращал на них внимания, и ей ничего не оставалось, как укрыться в самом безопасном месте — кухоньке Нэкэ. Эйки даже казалось, что не свет очага освещает ее, а сама хозяйка…

Нэкэ месила в дежке тесто, и девочка, пристроившись возле нее, мгновенно позабыла о своих страхах и принялась рассказывать об их с отцом странствиях. Когда Эйки упомянула о старухе, у которой была курица с цыплятами, она обронила:

— Это, должно быть, тетка твоей мамы…

При этом руки ее споро сновали, раскатывая тесто, делая лепешки и выдавливая на них узор, похожий на тот, что украшал чаши жриц. Это были особые лепешки — женщины селения носили их в рощу, окружавшую Скалу слез, где ветви нулуров были увешаны соронами, сплетенными из красной и белой нитей в обителях Белоликой — маданах.

Как завороженная, следила Эйки за ловкими движениями рук Нэкэ, а та вдруг придвинула ей лепешку со словами:

— На-ка, попробуй сама… Вот подрастешь, пташка моя, сорвет для тебя суженый в горах йалнур, подарит в Йалнанову ночь, и будете вы жить-поживать, детишек народите, и станешь ты с дочками так же лепешки печь да в рощу носить, Белоликую радовать…

— Тетя Нэкэ, а тебе йалнур дарили?

— Его не всем дарят. И не все. А тебе подарят.

Эйки стало страшно: а вдруг, подарив йалнур, неведомый суженый увезет ее от отца и Нэкэ? Вскочив с лавки, она уткнулась лицом в ее юбку:

— Я больше отсюда не уйду никуда. Я очень по тебе соскучилась!

Нэкэ рассмеялась:

— Ты по дому соскучилась. Не зря ведь говорят: «Дым родного очага слаще ладана»!

Да. Так и есть. Отчий дом не заменят ни шумные улицы большого города, ни бескрайняя степь с клонящимся по ветру ковылем, ни далекое, похожее на опрокинутое небо, море…

По пути к священной роще Нэкэ учила:

— С дороги не сходи, чтобы на проклятые ягоды ненароком не наступить.

— Проклятые ягоды?

— Они из крови Златокудрого выросли, перемазаться ими — не к добру. А их тут полно, с прошлой осени остались, перезимовали под снегом и хоть бы что… Поняла?

— Поняла.

— А как придем к роще, прижмешь сорон ко лбу и попросишь: «Будь к нам милостива, Белоликая!» Привяжешь к ветке и помолишься, чтобы Она отвела от тебя беды, несчастья и дыханье белого змея…

Эйки притихла: о белом змее, обрушивающем с гор льды и камни, вслух старались не упоминать.

— И еще запомни, пташка моя: в лесу шуметь нельзя. В святом месте — тем более. Негоже тревожить покой тех, кто видел Белоликую и Златокудрого…

Всю дорогу Эйки молчала, обдумывая ее слова, а перед глазами стояло запрокинутое лицо юного бога с устремленными в черное небо глазами. Она не рассказала Нэкэ о нем. О нем и своих слезах, что порой наворачивались снова, стоило вспомнить распростертое у ног богини неподвижное тело…

В роще было тихо, только листва шепталась о чем-то с ветром, и сведущим людям дано было слышать в ее шепоте воспоминания о давно прошедшем и пророчества о будущем. В Дагнабе свято верили в это.

Нэкэ разложила вокруг могучего древа лепешки, шепча что-то. Так же тихо и Эйки прошептала:

— Будь милостива к нам, Белоликая! Убереги от болезней, бед и дыханья белого змея…

Потом они пошли к пещерам отшельников. Вид черных провалов, где запросто могли спрятаться чудища, пугал и завораживал.