Чтение онлайн

Поселились они в маленьком новом домике меж болотами и холмами и без чьей-либо помощи устраивали свой семейный очаг.

И очаг прелюбопытный. Домик они сняли вместе с обстановкой, однако Иезавель понавезла с собой дорогой мебели. Неизвестно, почему ее привлекал стиль рококо: вычурные шкафчики с перламутровой инкрустацией, черепаховые шкатулки, безделушки слоновой кости и еще много всякой всячины; нелепо высокие, на гнутых ножках стулья из Италии, обитые аквамариновой парчой; тончайшей резной работы розоволикие святые в богато изукрашенных развевающихся одеждах; на полках — множество причудливых статуэток дорогого фарфора и, наконец, редкая коллекция поразительных картин начала девятнадцатого либо конца восемнадцатого века, писанных на стекле.

Вот у такого необычного и тесноватого «домашнего очага» и приняла Иезавель навестившую ее без ведома родных Иветту. В доме стояли бесчисленные печки и плитки, так что в любом углу было тепло, даже жарко. И сама хозяйка, похожая на одну из статуэток — маленькая фигурка в изящном платьице и фартучке, — раскладывала на блюде окорок, а большой, в белом свитере и серых брюках, похожий на дрозда майор резал хлеб, растирал горчицу, варил кофе и управлялся еще с дюжиной дел. Более того, после холодного мяса и икры на закуску он подал тушеного зайца, которого приготовил сам.

Столовое серебро и фарфор — часть невестиного приданого — были поистине бесценны. Майор пил пиво из серебряной кружки, а Иветта и Иезавель — шампанское из красивых бокалов. Потом майор принес кофе, и разговор оживился. Иезавель пылала лютой ненавистью к бывшему супругу, а жить с нелюбимым человеком считала аморальным, потому и разводилась. И майор — неведомо как залетевший в эти края зимний дрозд, — сильный, по-своему красивый (ему бы только ресницы потемнее, а то их не видно, и майор еще больше походит на птицу), тоже ненавидел ханжескую мораль. Но гнев его, сокрытый в мощной мускулистой груди, отдавал ледяным холодом. Его любовь к Иезавели зиждилась на осознании попранной справедливости. Вот и занесли его в этот укромный уголок, точно шальные ветры, понятия о морали, унаследованные от предков-викингов.

Отобедав, все трое перешли на кухню. Майор, засучив рукава, обнажил белые, крепкие руки и бережно, но споро принялся мыть посуду, а женщины вытирали. Пригодилась его сноровка. Потом он обошел все печки, печурки, плитки — проверил, не погасли ли, случаем; каждый день он тратил на это считанные минуты. Затем усадил Иветту в маленькую закрытую машину и под проливным дождем отвез домой. Высадил он ее на задах у калитки меж лиственницами. Вниз по склону сбегали земляные ступеньки.

Иствуды буквально ошеломили Иветту.

— Ты представляешь, Люсиль! Я познакомилась с совершенно необыкновенными людьми. — И она подробно рассказала сестре о своих новых приятелях.

— Судя по твоим словам, очень милые люди, — согласилась та. — Молодец майор, все по дому делает сам и еще светский лоск не теряет. Вот они поженятся, и я с удовольствием познакомлюсь с ними.

— Да, да, непременно, — рассеянно бросила Иветта.

Как странно, что сошлись эти двое: маленькая Иезавель и голубоглазый молодой великан офицер. Невольно вспомнился Иветте и ее цыган — в последние дни она совсем о нем забыла. А сейчас вспомнила, и защемило сердце.

— Скажи, Люсиль, а почему люди сходятся? Вот Иствуды, к примеру? Или папа с мамой? Ведь они совсем-совсем разные? Или та цыганка, что гадала мне, большая такая, как кобыла, а муж у нее ладный, красивый? Почему, а?

— Из-за страсти. Хотя все ее понимают по-разному.

— Вот-вот, что такое страсть? Ведь это не простые ласки, верно ведь? Это совсем иное.

— По-моему, тоже, — ответила Люсиль, — это и должно быть иным.

— Понимаешь, с простыми парнями чувствуешь себя, как бы сказать, грязной, что ли. Потому на них и смотреть-то неохота, не то что страсть к ним питать.

— А по-моему, есть страсть низкая, а есть другая. Ох и трудно же во всем разобраться! Простых парней я просто не терплю, но и к незаурядным никакой страсти не испытываю. — Люсиль особо неприязненно выделила «страсть». — Во мне, наверное, вообще ничего такого нет.

— Вот и я о том же! — подхватила Иветта. — И во мне тоже никакой страсти! Может, мы с тобой так созданы, что нам вообще с мужчинами жить не нужно?

— Бр-р! Как ужасно звучит: «С мужчинами жить»! — воскликнула Люсиль с отвращением. — Неужто тебе не противно будет «жить» с мужчинами? И к чему нам в жизни эта страсть? Куда б лучше: жили бы себе просто мужчины и просто женщины, и никаких страстей!

Иветта задумалась. В памяти всплыло лицо цыгана, его взгляд через плечо, когда она сказала: «Погода такая изменчивая». Она отреклась от своего цыгана и чувствовала, наверное, то же, что и апостол Петр, когда дважды пропел петух. Или, лучше сказать, не отреклась, а просто вычеркнула цыгана из списка действующих лиц в своей жизни. А отреклась она от самого сокровенного в собственной душе, от того, что непостижимо и непокаянно тянуло ее к нему. И пропел удивительный черный красавец петух, насмехаясь над Иветтой.

— Конечно, — рассеянно пробормотала она, — конечно, Люсиль, все эти страсти — ужасное занудство. Живешь без них — вроде бы чего не хватает, а появятся — если такое вообще возможно, — сразу тошно. — Она вскинула голову и с презрением сморщила нос.

— Ну, не скажи! — воскликнула сестра. — Мне бы хотелось крепко полюбить.

— Тебе только так кажется! — снова поморщилась Иветта. — Вот полюбишь, тогда по-другому заговоришь.

— Откуда ты знаешь? — спросила Люсиль.

— Точно, конечно, не знаю, но мне так думается. Да, именно так.

— Может, ты и права. — Иветтино отвращение передалось и сестре. — Рано или поздно страсть пройдет, вот когда тошно станет.

— Кто знает, — бросила Иветта и стала напевать.

— К чему голову ломать? Нас это не касается. Мы с тобой ни в кого не влюблены и вряд ли влюбимся. Так что все проще простого.

— За себя не ручаюсь, — усомнилась дальновидная Иветта. — Совсем не ручаюсь. В один прекрасный день возьму да как влюблюсь!