Шрифт:
– К вам пришла, уважаемый Филипп Авенирович! Опять с нижайшей просьбой! Не уделите минутку вашего бесценного времени?
– Доброго здоровья, Руздана… ох, запамятовал опять, как вас по батюшке? Вовсе старый становлюсь, в лог пора снести.
– Что вы, Филипп Авенирович! Какой лог? Вы мужчина хоть куда, с вами ещё Перекоп штурмовать можно! Рудольфовна я по отчеству, но мы же по-соседски с вами, налегке? Для вас я просто Руза!
«Руза-медуза явилась», – сквозь полудрёму раздражённо думает семнадцатилетняя Машка Киселёва, прозванная в деревне Кисой.
После обеда Машку разморило, только-только прилегла в холодке, начала «щемить», как к деду в столярку притопала эта соседка, раскаркалась на весь двор. Дачница Руздана Шмель донельзя громкоголосая и неприятная баба, хотя причину своей неприязни Машка сформулировать не может.
Руздана бесит её тем, что слишком городская, приторная, назойливая, притом денежная и вечно ненатурально-восторженная. Водит красную иномарку-«жучок», умиляется «деревенскому укладу» и разводит в своём палисаднике хренову тучу цветов. Ботаничка, блин. Ничего плохого Руздана Машке не сделала, она покупает у Киселёвых домашние яйца, вишню и смородину, никогда не торгуется, не хамит, но воротит от неё и всё, хоть тресни…
– Присаживайся, Рузочка, – бодро стрекочет дед Фил. – Сейчас, стружечку смахну… беспорядок у меня… сюда, на лавочку, пожалуйста.
– Напротив, у вас тут восхитительный порядок, просто эталон чистоты!
«Чтоб тебе стружка в жопу воткнулась!» – сердито думает Машка про Руздану.
Она представляет, какими глазами шестидесятилетний дед Филипп сейчас пожирает обтянутое очко этой Рузданы Шмель. Небось даже очки на нос приспустил, чтоб лучше видеть её семипудовые груди, развратные лосины и врезавшиеся в попу трусы. Бабка Таня у Киселёвых померла прошлой зимой, Филипп Авенирович овдовел, но здоровье у деда ещё ого-го, есть порох в пороховницах. Мать боится, как бы дед приживалку не завёл. Попадётся какая-нибудь шустрая молодка, ляжками сверкнёт, охмурит пожилого папашу, потом на дом права предъявит… будто у нас других забот мало!
Горожанке Рузе-медузе лет сорок с хвостиком, она грузная, круглая и рыхлая. Из-за трёхъярусных складок на ляжках и боках дачница Руздана действительно напоминает студёнистую медузу, выброшенную на берег. По Перебеге Руза всё лето зажигает в «садово-дачном туалете» – детская бейсболка в горошек чудом держится на кудрявой макушке, пухлые щёки по-бульдожьи отвисли, губки бантиком, нос пуговкой. Прозрачная марлевая майка готова вот-вот лопнуть на огромном бюсте размером с два кокосовых ореха, засунутых в овощную сетку. Мясистые ноги Шмелихи всегда до треска обтянуты серыми, салатными или розовыми лосинами, сквозь которые просвечивают трусики – слишком тесные для такой крупной дамы и крохотные, словно телефонная сим-карта. Весу в Руздане не меньше, чем в корейском внедорожнике.
– Благодарствую, не стоит, я вообще-то ненадолго. Не возьмёте ли заказ, уважаемый Филипп Авенирович? – судя по скрипу, настырная Руздана располагает на скамейке свои бульдозерные телеса в нейлоне и эластике. – Мне бы изготовить полочки-подцветошники. Я же знаю, что во всей округе вы единственный мастер-краснодеревщик!
– Да скажете уж – краснодеревщик, – отбояривается польщённый дед. – Захар Алексеич вон тоже по дереву балуется, хотя по совести сказать, резчик он так себе… самоучки мы все тута. Иногда тихонько палочку постругаешь, для смеху больше, не для заработка.
– Полно вам, Филипп Авенирович! Никогда не забуду, какие невероятные качели вы сотворили нам в прошлом году! Я выкладывала фото в сетях, меня просто затерроризировали расспросами, кто вырезает из дерева такую прелесть!
– Вырезал, было. Качель-то не моя, только сиденье. Что за подцветошники-то хочешь, соседка? Улошные или комнатные? На стену или на окно? Мерку надо идти снимать или как?
– Я взяла на себя смелость, сама обмерила и набросала вам эскиз, Филипп Авенирович! Вот чертёж, тут стрелочками подписаны толщина, высота, прочие параметры… Видите, тут как бы будут полочки, а тут вырезы под вазоны…
– Поглядим, покумекаем… Странные какие-то полочки, Руза. Похоже на …
– Правильно! Это есть часть художественного замысла, стилизация под старину, царские времена, понимаете?
– Хм. Чего ж не понять? Расстояние по вырезам не великовато ли?
– Я всё просчитала. В подцветошники я вставлю гипсовые вазоны с узкими ножками, а в них посажу раскидистые комнатные растения, понимаете, Филипп Авенирович? Им нужно много места.
– Дык не спорю, оно ведь хозяин – барин, Руздана Батьковна. Наше дело маленькое. Что попросите, то и соорудим… Доски подходящие есть, ёлка сухая где-то лежала, толщина на тридцать, она в самый раз.
– Гениально! И вот тут будет такой как бы разъём, а тут как бы петельки, чтоб вазоны можно было вынимать и чистить… С вашим-то талантом, Филипп Авенирович, вам это на один зуб!
«Да заглохни ты, наконец! Дед тебе, наверно, уже все сиськи глазами обглодал!» – Машка морщится, отгоняя залетевшего под стреху случайного комара.
Дед и заказчица тараторят внизу, упражняясь во взаимных комплиментах. Машка валяется на повети во дворе, вертя в руках мобильник и слушая разговор внизу. Здесь, под крышей, у Машки оборудовано уютное царское ложе. Взлетела по приставной лесенке, улеглась, никто тебя не видит и не слышит. Даже если кавалера ночью затащишь, дед с мамкой не пронюхают. На повети круто отсыпаться летом после шумной пьянки, чтобы предки дома мозги не выносили. Сквознячок, свежий воздух, и дождём не мочит. Благодать!
В тайнике за досками Машка куркует от родных спирт, сигареты и презервативы (когда они есть). Уголок под крышей застлан половиками и старыми подушками, на ящике стоят пепельница из старой чашки, пара рюмок, из сеней брошен провод-удлинитель с розеткой, чтоб подзаряжать мобилу, не вставая с лёжбища. Прекрасный будуар для подрастающей дамы, хотя в инете его никому не покажешь: засмеют, скажут «дизлайк тебе, мадонна с сеновала, деревня задротная».
В щели под косым скатом зигзагами падает июльский солнечный свет. Лучи золотят Машкины ноги и грудь. Машка Киселёва и сама немного «медуза» – пышногрудая и пышнобёдрая, явно не в худую мать. У неё круглое миловидное лицо, которое слегка портят выступающий тяжёлый лоб и созвездия прыщей на скулах. Светлые волосы небрежно обкромсаны до плеч, чёлка – по бровям. К первому сентября надо будет сделать с причёской что-то более приличное, а пока и так сойдёт, тем более денег на парикмахерскую нет.
Киса-Киселёва учится на втором курсе лицея, на какого-то манагера по каким-то продажам. На заре времён машкин лицей назывался ПТУ и выпускал трактористов и штукатуров. Теперь это лицей, и он выпускает манагеров и системных администраторов. Дед Филипп говорит, что трактористы у ПТУ получались лучше, чем манагеры. По крайней мере, не такие рукожопые.
Как и соседка-медуза, Машка тоже всё лето шляется в капроновых лосинах, трусики аппетитно отпечатываются на заду, словно древесные корневища. Эти облегающие штаны с удовольствием носят все бабы в Перебеге, даже пенсионерки. Удобно, что капрон обтягивает тело как вторая кожа, отлично сидит, утягивает жир и ни за что не цепляется. А ещё лосины заводят мужиков с пол-оборота. Расцветающая Машка обожает щекотать и гладить свои интимные места сквозь скользкую прозрачную гладь, когда валяется с бодуна в «будуаре» и заняться больше нечем.