Чтение онлайн

Как бы это звучало за пределами вот этой комнаты, без этих чайничков, баночек и книг? Без подушечек для сидения на полу. Без церемоний, без интимности, без двух усталых людей, которые еще имеют виды на целый мир, но не признаются в этом не только друг другу, но и самим себе?

– Мне больше ничего не нужно, просто его увидеть. – Все так говорят, а потом, как увидишь, захочешь дотронуться. А дотронешься – прижаться. Люди такие, им все мало.

Патетично. Неискренне. Но эта комната все-таки была – точнее, это была одна из комнат съемной квартиры, где на полу валялись книги Розанова и разный интеллектуальный хлам: журналы, вырезки, распечатки (почему-то из журнала «Секрет фирмы») – невольные декорации разговора людей, которые не стеснялись своей неуверенности даже не в завтрашнем, а в сегодняшнем дне.

– Я не хочу никому врать. Я хочу просто его увидеть.

– И что это даст?– Просто посмотреть на него. Понять, так ли сильно ему больно, как мне кажется, или еще больнее. Посмотреть так, чтобы взять часть боли на себя. Освободить его. Попросить прощения.

Выдох.

– Не надо просить прощения. Если увидишь, лучше улыбнись. Улыбнись тем, кто даст вам эту встречу. Никто вам двоим в этом мире ничего не обещал. Никто вам ничем не обязан, но вы обязаны друг другу… – …и наделили друг друга невидимыми черточками, и даже если мы не встретимся, даже если не встретимся, все равно у меня останутся от него эти пять лет. Я стала похожей на него, даже брюки одергиваю, как он. Я выросла с ним, мы обменялись чем-то, и это навсегда. Как инь-ян.Он часть меня. И я часть его. И даже если мы никогда не встретимся…

Боже, что я говорю.Я никогда бы не могла представить… Но сейчас у меня нет сил притворяться, играть, делать вид, что все в порядке.

Выдох. Мне легче.

– Современная литература, да, что-то такое декларирует. Но ты меньше читай, больше спи. Отдыхать тебе надо.

– Но это так странно звучит…

– Что?

– Что я тоже часть его.

– А что в этом такого? Вы были вместе пять лет, весь период формирования личности. Ты тоже во многом повлияла на него. Твои амбиции…

– Не говори так, пожалуйста. Ты не представляешь, как я себя за это ненавижу. За эту чертову гордыню. Если бы не все это, он был бы здесь.

– Перестань. Ну не надо, будь сильной девочкой. Георгий ведь любил сильную девочку, правда?

– Правда.

– Держи себя в руках.

Я пытаюсь, правда пытаюсь. Когда я выливаю все это, наболевшее, мне, может, легче. А параллельно в голове крутятся мысли. Вереница несвязанных суждений. Например, что Розанов писал крупные формы, а его никто не читал – и до сих пор в Ленинской библиотеке есть его труд с частично неразрезанными страницами, и это притом, что прошло почти сто лет.Мы все привыкли к зарисовкам, так что это не совсем правда – про клиповое сознание, возникшее в девяностые. Теперь это искусство – уместить идею, оформив и повязав бантиком, в короткую форму.

– Я же тоже… Немножко меня есть и в нем. И если ему очень больно, то и мне больно. И эти пять лет – мои лучшие пять лет.

– Вот и постарайся ему помочь – мысленно. Передавай мысли на расстоянии. Пусть ему будет легче, вы же были близкими людьми.– Да, я попытаюсь.

Слишком много слов – никому не интересно. Мы все слишком больны. Можно ведь просто сказать: «Я умираю». И это факт – исчерпывающий. Никому не нужна наша предсмертная агония.

– Не раскисай. Ему бы не понравилось.

– Обещаю. Ты-то сам как?

– Я ничего, нормально. Жив. Даже практически здоров.– Ну, объясни, Владик, как это тебя угораздило второй раз? Как это возможно – два раза одно и то же. Месяц прошел только… Как?

В Москве живет много людей. Но не так велика доля тех, кто называет себя философами. Нет, мы здесь не говорим о городских сумасшедших, преданных идее всеобщего равенства и единения. Мы о тех, кого величают «философами» по всем правилам, с ударением на третий слог, в соответствии с «корочкой». Она же – диплом о высшем профессиональном образовании, в котором гордо прописано «Философ», а далее следует утилитарная и немного снижающая пафос мыслителя строчка: «Преподаватель философии». И узкая когорта этих людей в Москве крайнее любопытна. Эти наследники Мамардашвили и Лосева могут быть неотличимы в толпе, однако выделить их может небрежный наряд – не нарочито по моде, а вполне невинно – от незнания. Впрочем, Москва многогранна, и даже прожив здесь всю жизнь, вы можете и не столкнуться с живым философом.

Марии повезло больше остальных. В карусели московской тележурналистики вертелись все возможные типажи гуманитариев – философы в том числе. И прагматичная красавица наконец-то нашла, что искала, и что мог, но не захотел дать ей Георгий. Она подружилась с этими странными людьми.О влюбленности речи быть не могло, но она легко соглашалась на приятельство, а в запущенных случаях первая шла на контакт. Влад был другом Машиного коллеги; будучи знакомыми «через человека» (вспомним теорию рукопожатий), они однажды встретились и подружились дружбой-жалостью. Причем чувство это было обоюдным. Она жалела его, голубоглазого и кудрявого, за то, что он бедный и такой непутевый. Он жалел ее, красивую и застенчивую, за игру в пустоту, за красивые платья и серьги, за ночи в Jet Set,за ее богатых, но тревожащихся мужчин и за невлюбленности.

Влад преподавал философию, а до этого год стажировался в Оксфорде. Когда он вернулся в Москву, деньги не начали стремительно падать с неба, но привычка элегантно повязывать шарф осталась; более того, она казалась имманентно присущей ему.

Но что бы ни говорили, доход в пятнадцать тысяч рублей и непростое восприятие мира делали свое дело. За последнее время Владику дважды проламливали череп.

В первый раз она узнала об этом от их общего друга. С самим Владом она на эту тему не разговаривала – решила выждать паузу, пока он поправится. Судя по рассказам, дело было так: изрядно выпивший Владик вышел из метро – а передвигался он исключительно в общественном транспорте – и заприметил группу «лы-севатых», вроде бы спокойно попивавших пивко неподалеку. Обладая истинно славянской физиономией, Влад, казалось, был обеспечен иммунитетом перед этой шайкой.

Есенинские кудри, как ни крути. Но у пьяного Влада абсолютно отключился инстинкт самосохранения. Он целенаправленно двигался к парням, предлагая им риторику, суммой которой являлось то, что «евреи на самом деле хорошие, за что же вы их не любите». Совершенно точно можно утверждать, что еврейских корней за Владом не числилось. Парень просто не в лучшем месте и не в лучшей компании решил заняться улучшением, так сказать, генофонда нации. И пострадал – врачи нашли трещину в черепе, кусочек которого задел мозг. Сделали операцию. Чувствовал он себя, со слов друга, нормально.

А дальше случилось совсем непонятное. Вроде бы Влада выписали, вроде бы все было хорошо. Но прошло не более месяца, как их общему другу пришла эсэ-мэска: «Лежу с проломленным черепом. Телефон сейчас сядет». Друг немедленно перезвонил с надеждой на то, что это розыгрыш, но трубка равнодушно проверещала, что абонент находится вне зоны действия сети, после чего последние угольки надежды перестали теплиться.

Правда, на этот раз оказалось, что ссора и последующая драка произошли с товарищем. Просто они разошлись в материях понятийного аппарата. Однако результат один – трещина в черепе.