Девичьи грезы
Шрифт:
— Полно, сестрица… Не у всех так… Вот я, — шептала Прасковья Антоновна, — вполне довольна. И семья у нас дружная, ни дня размолвки с Викентием Дмитриевичем не было…
— Сашенька… Бедная Сашенька… Ведь не муж — жених! Так ухаживал, любил ведь… Неужто ж притворялся, а? — Такое предположение потрясло Лукерью Антоновну.
— Да не может быть… Это было бы уж чересчур! Родители, верно, и вправду воспретили ему жениться… А он их и послушал… Значит, не любил, коли так легко отступился…
— Не любил… А дочке-то моей каково? Ведь лежит, не встает… Вся бледная… Глаза открывать не хочет… Не ест, не пьет, — запричитала Лукерья Антоновна пуще прежнего. — Кому она нужна, любовь-то эта!
Сестры шептались в одном углу комнаты, а Саша лежала на кровати в другом. Со вчерашнего вечера, когда произошли с ней все эти горестные события, она так и не вставала. Она также не ела, и не пила. К Саше призвали доктора, но тот сказал, что физически она здорова, а от душевных терзаний лекарства у него нет. Посоветовал лишь положиться на время и ждать, не докучая девушке расспросами…
В комнату к сестре вошла Ксения. Она поздоровалась с матерью и теткой, которых в это утро еще не видела, и подошла к сестре. Присела рядом с ней и взяла ее руку в свою.
— Ксения, детка, — сказала ей мать. — Побудь сейчас с Сашенькой, а мы с тетушкой скоро вернемся…
— Конечно, маменька, — ответила Ксения.
Две дамы вышли из комнаты, и сестры остались одни.
— Послушай меня, Сашенька, — тихо начала Ксения. — Тебе надо встать…
Саша открыла глаза и посмотрела на сестру. Глаза у нее были красные, воспаленные, совсем больные…
— Ты ведь здорова… Попусту себя изводишь только… Надо подняться, сестричка…
— Хорошо, Ксюша, — прошептала Саша.
— Сегодня князь придет — он за тебя переживает… Дядюшка сказал, что Владимир Алексеевич непременно хотел быть, справиться о тебе…
Саша закрыла глаза, и Ксения увидела, как слезы опять полились из ее глаз.
— Ну, не плачь…
— Не могу, — бормотала Саша. — Они сами льются… Жизнь кончилась…
— Нет, нет! Перестань! Ничего не кончилось!
— Не будет счастья больше… Никогда никто не полюбит меня… И я никого не полюблю… — бредила Саша.
— Полюбит! Обязательно! И ты полюбишь… — плакала Ксения.
Когда матушка и тетушка вошли в Сашину комнату, то увидели сестер, плачущих в объятиях друг друга. Ксения рыдала в голос, а Саша безмолвно… Ее слезы лились сами собой, и она не могла их удержать…
— Она встанет, сейчас встанет, — голосила Ксения.
— Да, да… — твердила Саша.
Совместными усилиями плачущих и вздыхающих близких Саша поднялась, потом медленно была одета и вышла наконец из своей комнаты.
Время было уже обеденное, но обедать никто не хотел, кроме, разумеется, Анны. Она вышла из комнаты, полюбовалась на заплаканную кузину и заметила про себя, какое некрасивое стало ее лицо от слез. И Ксения, плакавшая только что, тоже изрядно подурнела. Но вслух Анна что-либо колкое говорить опасалась, потому что нахмуренный батюшка стоял тут же рядом. Анна молча удалилась в спальню, и приказала подать ей туда обед. Все остальные расселись за обеденным столом, но ели мало, а Саша та и вовсе только воду пила.
До вечера небольшое общество не расходилось. Все были подавлены, но старались бодриться. Сашино молчание тревожило, но она спокойно сидела в кресле и слушала Ксению, которая тихо ей что-то говорила.
Князь в этот вечер не приехал, хотя Викентий Дмитриевич ждал его. Ельской прислал записку, в которой сообщил, что не приедет, так как боится в этот вечер помешать своим присутствием их семейству. Просил также, чтобы Викентий Дмитриевич непременно написал ему о здоровье всех домашних и прислал бы ответ вместе со слугой князя. Сонцов, получив это письмо, тут же сообщил о нем всем и сказал, что тотчас же отправится исполнить просьбу князя. Сонцов, не медля, прошел в свой кабинет и написал Ельскому о том, что Саша, кажется, совсем здорова и даже вышла из комнаты и сейчас сидит вместе со всеми в гостиной. Остальные также здоровы и полны самых радужных ожиданий. Окончил он свое письмо так:
«Вы, Владимир Алексеевич, напрасно не приехали. Помешать нам? Ваше присутствие? Ни в коем случае. Впрочем, вы, должно быть, устали и теперь отдыхаете. Но завтра, ежели пожелаете, непременно приезжайте — мы будем рады вас видеть».
Сонцов тут же отправил письмо князю и вернулся в гостиную. Потом все отправились спать. Саша попросила Ксению остаться с ней в ее комнате, и та с радостью согласилась, уверив себя, что это очень благоприятный признак.
А ночью у Саши началась горячка…
15
— Она умрет, умрет… — шептала Прасковья Антоновна. — Боже! За что?..
— Да, никак я не думал, что вся эта затея с приездом твоей сестры и племянниц так дурно окончится, — говорил жене Викентий Дмитриевич. — Неужели девочка действительно умрет?
— Это будет страшным горем для всех нас… Мои кузины только и умеют, что доставлять неприятности, — это уже вступила в разговор Анна. — Моя свадьба может быть отложена из-за нее!
— Как это дурно, Анна! — чуть не закричала Прасковья Антоновна. — В такой момент заботиться только о себе!
— Потому что обо мне никто не заботится и не думает, маменька, все теперь думают только о ней! И если она умрет, то… Ах! — не докончив, Анна в гневе и в слезах выбежала из комнаты родителей.
— Ничего, ничего… — Викентий Дмитриевич пытался успокоить жену. — Глядишь, все еще уладится… Доктор определенно подал надежду…
Саше стало плохо еще ночью. Ксения, оставшаяся с нею на ночь, подняла шум, перепутавшись состояния сестры. У той началась горячка, бред, она металась по постели, и мать и тетка, оставившие ее вечером вполне спокойной, перепуганные, ломали руки, думая, что это конец. Викентий Дмитриевич тут же послал за доктором. Доктор прибыл не замедлив и сказал близким, что состояние хотя и тяжелое, но выздоровление тем не менее возможно.