Девичьи игрушки
Шрифт:
Не прошло и получаса, как уже начал готовиться пир.
Забегали слуги, и главный кухарь уже кричал запыхавшейся челяди:
– Петро, живо, коли кабанов. Гусей в печь, да поболе. Живо, чтоб вас…
Слуги суматошливо уставляли стол флягами, штофами, жбанами, в то время как втянувшаяся за ворота сотня поила коней да размещалась в конюшне…
А забавно даже. Люди будут в конюшне, а скакуны – под открытым небом.
На пир, что к вечеру случился, пришло от пана Яна человек тридцать. Как это обычно в войске польском водится – на пять простолюдинов один благородный.
Но куда больше пришло местных шляхтичей – и придворных, и просто отирающихся за стенами Остророга в эти смутные дни.
Шли обычные разговоры – об охоте, о паннах. А маршалок нет-нет, да и оглянется на сотника да на людей его, знай себе потребляющих княжье угощение.
И что-то нехорошее ворочалось в его неробкой душе.
Шляхтичи как шляхтичи, мало ли их в Речи Посполитой, мелких да безродных, загоновых да застенковых, у которых, как говорят, кроме сабли и кунтуша – один лишь х… да душа.
Но все ж…
Да, вот не вовремя эту сотню черт принес!
Рядом с Подковой сидел немец. Балицкий, и не спрашивая, то узнал. Немец, он и есть немец.
Правда, не похожий на тех немцев, что видел пан Юрий на той долгой войне – там все больше чернявые усачи да рыжебородые крепыши попадались.
Этот же высокий, белокурый, с глазами цвета ясного зимнего неба и такими же холодными. Единственный из всех он был гладко выбрит, что тоже слегка удивило пана Юрия – выходит, есть-таки цирюльник в сотне? Ну не сам же он себя бреет?
И камзол на нем какой угодно, но не солдатский: дорогое, самое лучшее сукно с золотыми позументами да самоцветами в пуговицах. У самого Балицкого такой лишь один, да и тот не на свое куплен – подарен князем, чтоб маршалок его смотрелся не хуже, чем королевский. На гроши, что солдату платят, такого не справишь.
И с кого, интересно, рейтар свой камзол снял, в каком саксонском или венгерском овраге тот бедолага гниет?
– Это поручик мой, – представил иноземца Подкова, обративший внимание на то, как разглядывает чужака Балицкий. – Иоганн фон Шторхвальд – корнет рейтарский и рыцарь добрый. Отряд его, почитай, весь, казаки побили, так я его к себе взял. Немцы, они драться умеют.
Пан Юрий хотел было уж возразить, что любой, хоть польский, хоть литовский, пан дерется лучше, чем три немца, но удержался. Ну корнет так корнет.
Лишь, усмехнувшись, бросил:
– Верно, казаки-то лучше дрались, раз их побили, а не казаков.
И посмотрел в лицо немцу, выжидая, что тот скажет. Но фон Шторхвальд даже не пошевелился, лишь продолжал жевать.
Объяснение этому дал сам Подкова минуту спустя.
– Всем хорош, да только нашего языка почти не знает. Приходится при себе держать.
– О-о-о, майн капитан не совсем правый есть, – изрек немчин. – Я немного понимать. И польское, и русское… О, ja! Но я учу речь, я хочу служить карашо…
Маршалок мысленно сплюнул.
Хоть и признавал он пользу наемных отрядов, но в глубине шляхетской души не любил эту братию, у которой совести немного, а закон один: заряжай и пали – по тем, кто меньше заплатил.
И еще – акцент у чертова немца какой-то необычный. Во всяком случае, не очень похожий на говорок гданьских немцев или саксонцев.
Да и у самого пана Подковы…
Конечно, он поморянин, но вот говорит уж больно странно.
Пожалуй, решил Балицкий, прожил его гость немало в дальних странах и приобрел там свой непонятный акцент – легкий и в то же время явственный.
А может, и шрам свой жуткий.
Да, а ведь повезло пану сотнику. Если бы кто-то из бывших с ним на какой из войн людей такую рану получил, то Балицкий не лекаря, а сразу уж ксендза позвал бы…
Одернул себя пан Юрий. Да что он, как старая баба, всего боится?!
Но не помогло…
Грызло что-то изнутри.
Хоть семья его не тут, а на хуторе – все ж спокойнее. Ну да по нынешним временам не поймешь, где спокойнее.
Между тем Подкова поднялся.
– Извиняйте, панство, пойду проведаю людей своих – как они там.
– И я с тобой, уважаемый, – зачем-то поднялся Балицкий. – А то заблукаешь еще…
Не обиделся пан Подкова и даже не усмехнулся. Лишь тень нешуточной тревоги мелькнула в стылых очах немца-поручника, но не заметил ее осторожный маршалок – спиной был уже к гостям.
Спокойно, говоря ни о чем, дошли они до конюшни недостроенной, где сотня Подковы стала.
Толпа, о чем-то галдящая, умолкла, когда появился сотник, а с ним – Балицкий.
Подкова лишь махнул рукой – не надо, дескать, церемонии разводить, и все вернулись к прежним занятиям.
Люди пана Яна, как заметил маршалок, даром времени не теряли. Уже развели на утоптанной земле костер изрядный и жарили на нем барана. Да не первого – вон как мясо обугленное грызут. Интересно, своя скотина или княжья?
Внимание, впрочем, привлек не баран, а высокий человек со значком вахмистра на левом плече, у которого Подкова, подойдя вплотную, что-то вполголоса спросил. Тот кивнул в ответ. Лицо здоровяка пересекал широкий неровный шрам. То ли от сабли, то ли от плети. Другой украшал щеку.
Человек встретился взглядом с Балицким и, чуть поклонившись, отвернулся.
И показалось Юрию, что уж больно злым на мгновение стало его лицо, и без того жуткое из-за шрамов.
– Вахмистр у тебя, пан Подкова, – бросил он, почему-то поежившись, – звероликий больно…