Девичьи сны (сборник)
Шрифт:
– Давай не будем делать из человечества популяцию непроходимых идиотов.
– Согласен, – кивает Штейнберг. – Тем более что мы жаждем его облагодетельствовать. Ладно, вернемся к нашим баранам, то есть к самим себе. Визуально ты за эти два половиной года не изменился нисколько, но я хочу посмотреть твои записи и анализы.
– Анализы – полная норма. А у тебя как?
– Тоже. Ну так что, Юра, давай подготовим материал для публикации. Пора объявляться.
– Леня, – не сразу отвечает Круглов, – может, не стоит торопиться? Мало еще времени прошло.
– Да сколько тебе надо?
– Не знаю… Ну хотя бы лет пять пусть пройдет.
– Боишься? – строго спрашивает Штейнберг.
– Не то что боюсь, а…
– А страшно, – заканчивает Леонид Михайлович. – Ну хорошо, не будем торопиться.
– Но прошло не пять, а целых тринадцать лет, прежде чем мы со Штейнбергом решили объявиться. Пожалуй, это достаточный срок для того, чтобы судить об устойчивости эффекта, не так ли? А эффект, достигнутый нами, был устойчив. Все анализы, все доступные приборам записи биоритмов, жизнедеятельности клеток свидетельствовали именно об устойчивости. Они не показывали никаких изменений. Иными словами: опыт, который мы очертя голову поставили на себе в марте 60-го года, оказался успешным. Он словно остановил разрушительную работу времени в наших организмах. Мы и внешне не изменялись, не старели, хотя в 73-м году мне исполнилось пятьдесят пять, а Штейнбергу шестьдесят.
Мы подготовили статью для теоретического журнала по биологии. Статья несколько раз летала с Кавказа в Ленинград и обратно, прежде чем приобрела строгий и доказательный вид. Ни одного лишнего слова. Только факты и цифры, схема бесперебойной доставки к нейронам питательных веществ, схема удаления из клеток мозга конечных продуктов обмена. И в заключение – весьма сдержанные выводы. Никаких громких фраз о вечной молодости и тому подобных штучках, которые Штейнберг называл лирикой. Частный случай регулирования обмена веществ в головном мозге и рост активности нейронов под воздействием экстракта вероника. Вот так мы это определили – как говорится, скромненько и со вкусом.
В журнале статьей заинтересовались. Замредактора, который, собственно, и вел журнал, пригласил меня, расспросил, напоил хорошим кофе и сообщил следующее: получен положительный отзыв от авторитетного ученого, теперь статью послали к другому авторитету, но это так, для проформы; редколлегия решила публиковать статью в одном из осенних номеров. Я послал Штейнбергу телеграмму, заканчивающуюся словами «виват соавтору со чады и домочадцы».
Кстати, о чадах. Как раз тем летом Галочка окончила школу и прилетела в Ленинград поступать в медицинский. Само собой, с ней прилетела Вера Никандровна…
– Вы с ума сошли, такую тяжесть тащить из Гаджинки! – С этими словами Люба встречает, впускает в квартиру гостей. – Здравствуйте, Верочка! Здравствуй, Галочка, миленькая!
Женщины обмениваются поцелуями и междометиями, а Круглов, принявший из рук Веры Никандровны сетку с огромным арбузом, качает головой:
– Ну и ну! Арбуз величиной почти с земной шар.
– Не могли же мы, дядя Юра, оставить вас без любимого фрукта, – звонко объявляет Галя, смеясь и подставляя щеку для поцелуя.
– Вас? Да ты что, Галочка? Забыла, что мы на ты?
Галя стала прехорошенькой девушкой. Ей восемнадцать!
Темно-русая, как Вера Никандровна, невысокая, хорошо сложенная, она все время в движении, вскакивает, ходит по комнате, не сидится ей на месте. И загорелое лицо подвижно, изменчиво, то выражает интерес к тому, что рассказывает мать о конкурсе в мединститут и об ее, Гали, шансах, то – мимолетную скуку. Всякому шутливому слову она рада, хохочет по-детски, долго, до полного насыщения смехом.
– Ну а как там поживает великий альпинист? – вопрошает Круглов. – Все лазит по горам или перешел на горизонтальный образ жизни?
– Горизонтальный образ жизни! – со смехом подхватывает Галя.
– Лазит, лазит, – говорит Вера Никандровна. – В апреле стукнуло шестьдесят, я просила: уймись, выйди на пенсию. Не хочет. Мы «Запорожец» купили, Леня выучился водить, гоняет как молодой…
– Папа и есть молодой! – подтверждает Галя энергичным кивком. – Потому что горный воздух, движение.
– Дядя Юра не горным воздухом дышит, – смотрит Вера Никандровна на Круглова, – а отработанным бензином, а тоже… не назовешь старичком…
– Да, – кивает Люба, – мы с вами, Верочка, стареем… Ну вы не очень, – спохватывается она. – А я ужасно что-то расплылась, и болячки всякие появились. А наши мужья хорошо держатся. И слава богу!
– Слава, конечно, богу, – кивает Круглов, – но и слава нашим женам, которые пекутся о нас денно и нощно.
– Аминь, – завершает Вера Никандровна, все глядя на него. – А у тебя, Юра, хорошее настроение.
– Еще бы! Такие гости… такой арбуз…
– Не от гостей. От еще чего-то.
– Ладно, ладно! Ясновидящая… Так когда у тебя, Галочка, экзамен по биологии? Седьмого? Натаскать надо?
– Сама управлюсь! – задорно звучит Галин голос.
– Штейнберг ее натаскивал, – говорит Вера Никандровна. – Правда, я не уверена, что его взгляды на сей предмет совпадают со взглядами экзаменаторов.
– Пусть, пусть Юра проверит, – говорит Люба. – Он хороший учитель. Гордость нашей школы.
– Ну что ты! Я – страх и ужас методистов РОНО. До чего мне, ребята, надоели методисты! Всё-то они знают лучше всех. – Круглов тянется к тренькнувшему телефону. – Слушаю. Да. А, добрый вечер, Анатолий Кузьмич… Нет, ничего. – Некоторое время он слушает, помрачнев. – Понятно. Но вы говорили, что вторая рецензия – просто так, для проформы… Понятно… Да, это было бы вызовом, конечно, конечно. Понимаю, Анатолий Кузьмич, ваше огорчение. Нет, не заеду. Пришлите, пожалуйста, с курьером. Или у вас нет курьера? Ну прекрасно. Всего хорошего.
Он кладет трубку. Сидит в задумчивости.
– Что случилось, Юра? – встревожилась Люба. – Это из редакции?
– Вот и испортили хорошее настроение. – Круглов выходит на балкон.
Отсюда, с двенадцатого этажа, проезжая улица в пыльно-зеленых берегах кажется широкой рекой, полной движения, шума моторов, гула голосов у гастронома напротив. Течет река обыденной жизни. Лето. Ранний вечер.
Люба выходит на балкон, прислоняется плечом к плечу Круглова, заглядывает мужу в лицо: