Чтение онлайн

– А ты знаешь?

Галя смотрит на него долгим взглядом.

– Ах, дядя Юра, – говорит, вздохнув. – Ты очень хороший… добрый, надежный… Но почему ты такой ненаблюдательный?

– А что я должен наблюдать?

– Как же это ты спрашиваешь, знаю ли я, что такое любовь, если… если я люблю тебя…

Медленно продвигается Игорь по узкому карнизу. Он старается не смотреть на море, синеющее глубоко внизу, под обрывом. Осторожно ступает, прижимаясь левым плечом к скале, перешагивает через кусты ежевики, тут и там стелющиеся по карнизу. Он видит примятый кустик и останавливается, чтобы разглядеть его. Ага, вот свежераздавленные ягоды. Ну, значит, точно: дядя Георгий недавно здесь прошел!

Да, он недалеко. Наверное, вон за тем выступом, за которым сразу открывается вид на пляжи Халцедоновой бухты. Ну, вперед! Еще десятка два метров…

Дикий грохот и вой возникают так внезапно, что Игорь вскрикивает. Конечно, он знает, что это электричка. Перелетев по стальному мосту через ущелье, она мчится по дороге, прорубленной в скалах, выше карниза, прямо над головой мальчика. И хотя Игорь знает, что отсюда электричку не увидит, он невольно задирает голову – в тот же миг его правая нога встречает пустоту.

Его руки отчаянно цепляются за карниз, скользят по гладкому камню… Куст!.. Обеими руками вцепившись в колючий куст, царапающий живот, Игорь повисает над обрывом, тщетно пытаясь нащупать ногами опору.

– Вот такие дела, дружок. По правде, я был в полной растерянности. Хоть садись в самолет и улетай восвояси. Да, наверное, так и надо было… Не смог… Не дай тебе бог когда-нибудь испытать ужас одиночества на старости лет. Но, видишь ли… ведь старости-то не было – ни хворей, ни слабости, ни этих маразматических нелепостей, которые омрачают жизнь ближним… да и ближних у меня не осталось после Любиной смерти.

Ты скажешь: а Штейнберг? Разве не связывала нас старинная прочная дружба? Конечно, он был самым близким мне человеком. Но во-первых: как ни прекрасна сама по себе мужская дружба, она не спасает одинокого от одиночества. Нужна женщина. Тебе этого пока не понять. Но это так. И во-вторых: со Штейнбергом произошла перемена. Горы, что ли, так действуют? Он совершенно потерял интерес к делу нашей жизни. К тому, что мы сделали с собой. Он читал только книги по философии и ботанике, какие удавалось достать в Нальчике или выписать из Москвы, а интересовал его только сад. Семена, растения, плоды…

Да, наверное, горы мощно воздействуют на человека, на его мышление и психику. Вздыбленный мир, каменные, покрытые вечным снегом зубцы – когда это у тебя всегда перед глазами, ты, должно быть, воспринимаешь жизнь с ее неизбежными превратностями не так, как в суете и толкотне большого города…

Красный «Запорожец» несется по грунтовой дороге, лавируя меж колдобин. Пролетают слева белостенные красноверхие домики в садах, строения птицефабрики, склады какие-то. А справа холмы, рощи, и все устремляется вверх, вверх, земля словно стремится стать дыбом, начинается зеленое предгорье, нагромождения скал у обочины, а дальше – могучая незыблемость главного хребта.

– Учти, – говорит Штейнберг, ведущий машину, – мы едем без предупреждения, Юсуф может оказаться в дурном расположении духа, и тогда он будет помалкивать.

– Я думал, у вас, жителей гор, не бывает таких низменных явлений, как дурное настроение, – говорит Круглов.

– Ошибаешься. Жизнь всюду нелегкая. Просто мы, жители гор, спокойнее относимся к ее… ну, скажем, к ее пинкам.

– Вы, жители гор, молодцы, – кивает Круглов. – У вас крепкие задницы.

Подъехав к зеленым воротам в каменной ограде, они выходят из машины. Во дворе их встречает басовитым лаем мохнатая кавказская овчарка, впрочем, тут же она узнает Штейнберга и приветственно машет хвостом, а Круглова – для порядка – обнюхивает.

– Марьям-ханум, вы помните моего друга? – спрашивает Штейнберг вышедшую на веранду старую женщину в низко повязанном платке.

Она, улыбаясь, смотрит на Круглова слезящимися глазами и мелко кивает – непонятно, узнала или нет. Она говорит:

– Иди дом. Юсуф футбол смотрит.

Сняв туфли, они входят в темноватую комнату. Стены тут сплошь увешаны фотокарточками и картинками, вырезанными из журналов. Мерцает экран телевизора, там бегают с мячом. Два старика сидят перед телевизором на табуретках, смотрят, переживают.

– Ай! – восклицает один, носатый, в бараньей папахе, клетчатой ковбойке и джинсах, заправленных в толстые шерстяные носки. – Зачем не бьешь, ворота совсем пустой!

– Где пустой, где пустой, – волнуется второй старик, подслеповатый, с длинной седой бородой. – Там вратарь стоит, защит стоит.

– Тебе, Бетал, глаза не там смотрят. Где защит? – Старик в папахе оглядывается на вошедших. – А, Лоня, издравствуй.

– Юсуф, ты помнишь моего друга? – Штейнберг подводит к нему Круглова. – Лет двадцать назад он был у нас в Гаджинке…

– Зачем не помню? Я бахча работал, он велисапед приезжал.

– Да, верно, – улыбается Круглов. – Здравствуйте, Юсуф-ага.

– Садись, смотри. Счет плохой, два – один польза тибилисский «Динамо».

– Юсуф почему-то болеет за «Пахтакор», – говорит Штейнберг, усаживаясь у стены на диван.

Круглов садится рядом с ним. Некоторое время смотрят, как бегают по полю маленькие фигурки. Старики разражаются криками то гнева, то одобрения.

Заканчивается матч. Юсуф, недовольный проигрышем любимой команды, выключает телевизор. Он невысокий, держится прямо. Мягко ступая в носках, ходит по комнате, ворчит.

– Ай! Хорошая команда, а играть совсем не умеет. – И языком цокает. – Такой счет проиграла. Один – три. Ай!

Круглов – негромко Штейнбергу:

– Вот он, великий вопрос двадцатого века: какой счет?

– Нет, – отвечает Леонид Михайлович. – Величайший вопрос века – кого бы еще облагодетельствовать?

Марьям-ханум вносит поднос, ставит на стол, накрытый клеенкой, большой чайник, стаканы, сахарницу. Приносит свежий чурек и белый мягкий сыр. Старики и гости садятся пить чай.