Чтение онлайн

— «Не умею-не умею, дура я, тупая дура», — поддразнил Ионыч. — Научим! И не стой тут, глаза не мусоль. Займись жаркой грибов: хватит тунеядничать.

Катя развернулась и побежала. Ионыч с подозрением посмотрел ей вслед.

Пробормотал:

— Знает что-то вертихвостка. Знает, но скрывает. Но ничего-ничего: правда, она рано или поздно наружу полезет; как гной из чиряка полезет правда эта…

Рыбнев понял, что настала пора просыпаться, и проснулся.

Как понял? Черт его знает.

Бездна подсказала.

Тело после стольких месяцев обездвиженности было как чужое, и Рыбнев сразу взялся за тренировки; увещевавших его не перенапрягаться доктора и сестричку вообще не слушал. На седьмой день к Рыбневу явился приятный молодой человек в гражданской форме, с красной папочкой под мышкой. От молодого человека пахло дорогим одеколоном и крепким хранцузским табаком. Рыбнев сразу понял, что к чему. Поздоровались вежливо, но сухо. Молодой человек представился:

— Первоцвет Любимович. — Уселся на стул рядом с кроватью Рыбнева. Выпрямился, строго выдерживая осанку. Рыбнев развалился на кровати, изображая нахального больного, и сказал:

— Рыбнев.

— Я знаю, — кротко ответил Первоцвет и открыл папочку. — Два года в летаргической некрокоме, говорите?

— Вам виднее, — заметил Рыбнев. — Доктор уверяет, что даже немногим дольше.

— А выглядите вполне здоровым.

— Вы говорите таким тоном, будто это плохо.

— Это подозрительно.

— Вы считаете, что кому я имитировал? — Рыбнев усмехнулся.

— Слово «кома» напоминает мне о дешевых мексиканских серьялах, которые так любила смотреть моя покойная мамочка, — заявил Первоцвет Любимович.

— В тех мексиканских серьялах героев калечила гигантская некромасса?

— Только в некоторых из них. — Первоцвет Любимович улыбнулся. — Обычно некромасса принимала вид смазливого смуглого мужичка с жидкими усишками.

Рыбнев засмеялся.

Первоцвет Любимович пожевал губами:

— Позвольте задать вам несколько незначительных вопросов. Надо кое-что уточнить.

— Вы из ФСД? — спросил Рыбнев.

— Да. — Первоцвет Любимович кивнул. — Удостоверение показать?

— Нет, спасибо. Можно я вам для начала один вопрос задам, Первоцвет Любимович? Насчет Рикошета Палыча…

— Он погиб во время резни в Пушкино, — сказал Первоцвет. — Невосполнимая потеря для нашей службы.

Рыбнев вздохнул.

Первоцвет Любимович провел пальцем внутри папки:

— Позавчера к вам приходил мой коллега Машкин. Вы ему сказали, что ничего не помните из того, что произошло в Пушкино в тот роковой день.

— Тот роковой день, к сожалению, совершенно истерся из моей памяти, — сказал Рыбнев. Потянулся к тумбочке, взял пачку сигарет и раскуроченную в виде пепельницы алюминиевую банку.

— Тут разве можно курить? — с удивлением спросил Первоцвет.

— Нельзя, наверно, — сказал Рыбнев, закуривая. — Но я лежу в палате один — кому я помешаю?

— Хе-хе, — вежливо засмеялся Первоцвет и спросил, отмахиваясь от табачного дыма: — Вы ничего не вспомнили?

Рыбнев помотал головой:

— Нет, и, признаться, не очень хочу вспоминать. Мне стало известно, что в тот день погибла моя невеста. И Рикошет Палыч, как оказывается, тоже. Простите, Первоцвет, я не хочу ничего вспоминать.

— Вы же боевой офицер, — сказал Первоцвет Любимович, старательно водя пальцем в папке. — Неужели сами не хотите дознаться? Вы — уникальный человек, один из немногих выживших, — израненный, почти мертвый выбрались из города и пешком дошли до станции на берегу Махорки, где вас и подобрали. Без малого подвиг! К тому же, как говорят, шли вы с закрытыми глазами, словно лунатик!

— Шел, шел, а потом на два с лишним года провалился в некрокому, — заметил Рыбнев. — Словно финтифлюшка какая-то; не имею я права после этого боевым офицером называться. Один мне теперь позорный путь: на гражданку.

Первоцвет Любимович катнул ботинком пудовую гантелю, выглядывавшую из-под кровати.

— Однако физическими упражнениями вы занимаетесь. — Первоцвет вздохнул. — Простите, Рыбнев, но мне кажется, что вы вовсе не растеряли боевой дух, а хотите, чтоб мы так думали. — Первоцвет Любимович наклонился к Рыбневу. — И мы знаем, что вы не потеряли память: вы просто что-то скрываете о том роковом дне. Послушайте, Рыбнев, — не дожидаясь возражений, сказал Первоцвет, — эта не живая и не мертвая сущность, некромасса, до сих пор обитает в Пушкино, и мы не можем ее уничтожить; только вы сможете пролить свет на…

— Да никакого света я не пролью! — с раздражением бросил Рыбнев. — Ничего я не помню, прекратите использовать свои глупые уловки!

Первоцвет Любимович захлопнул папку:

— Вот значит как! Вы отказываетесь сотрудничать?

— Я всего лишь говорю, что ничего не помню о том дне, — спокойно ответил Рыбнев. Докурил, вмял бычок в ножку кровати.

— А вы знаете, при каких обстоятельствах погибла ваша невеста? — спросил Первоцвет.

— Вероятно, ее убила эта ваша серая тварь, — со злостью ответил Рыбнев.

— У нас есть данные, что Александра погибла несколько раньше; еще до того, как дохлая сущность добралась до ее дома. Вашу невесту убили люди, Рыбнев, живые люди! — Первоцвет Любимович уставился на него. — Ну, теперь вспоминаете?

— Кто мог ее убить? — прошептал Рыбнев, отворачиваясь. — Кто кроме серого чудовища, противного человеческой природе, мог погубить Александру? Вы знаете, что за девушка она была, Первоцвет Любимович? Она была прекрасная девушка, милее и добрее не найти; никакой человек, даже самый отвратительный и гнилой изнутри, не мог ее убить. Вы что-то путаете.