Девственница
Шрифт:
— Берегитесь идолопоклонства! — жутким голосом предостерегла стена. Потом она принялась вопить:
— Испанцы! Испанцы идут! — покуда жители не разбежались в страхе.
Хуже всего была история с собакой. Дохлую дворнягу, одетую в шутовское подобие монашеского платья и с выбритой тонзурой, забросили в окно Марииной опочивальни. Королева молилась в одиночестве: от страха и отвращения ее начало рвать, и рвало, пока она не лишилась чувств. Теперь Мария окончательно уверилась, что по стране бродят Антихрист и его темные приспешники, а значит, надо со всей суровостью гнать его прочь.
Поскольку Нортемберленд, Сеффолк, Уайет, Джейн и Кранмер — все ее противники-еретики — были либо казнены, либо томились в тюрьме, оставалась одна я. А приезд ее «мужа» (она мысленно обвенчалась с Филиппом в тот же миг, как решила, что Бог назначил им соединиться) ожидался со дня на день, и она желала приветствовать его на Священной Римской земле, а не в гнусном гнездилище еретиков.
Все эти недели я сидела взаперти, а тьма вокруг сгущалась, сгущались страхи. Я жила глухим жужжанием слухов и крохами несвежих сплетен, за отсутствием другой пищи днем, и ночью пережевывала их высохшие кости.
«Епископ Гардинер намерен уловить вас в сети и подвести под топор палача, — говорили сегодня, — ибо он видит в вас дьявольский камень преткновения на пути восстановления старой веры!» А назавтра шептали: «Вы нужны королеве живой, чтобы показать инфанту Филиппу, что и величайших еретиков возможно вернуть в лоно Матери-Церкви!»
Кому верить? Что мне назначено — жить или умереть? Я знала одно, что не хочу умирать! Отчаяние превратилось в моего каждодневного спутника. И все же я оказалась не готова к тому мгновению, когда мой враг Гардинер вошел, хлопая полами длинного одеяния, словно огромная черная летучая мышь.
— Отошлите женщин!
Кэт, Парри и горничных вытолкали вон. Вслед за Гардинером вошли главные тайные советники: лорд-казначей Полет, лорд Бедфорд, граф Сассекс, лорд Паджет и даже мой родич Говард, а с ними еще человек десять.
Комната наполнилась мужчинами, их мехами, шляпами, сапогами — воздух сперло от запаха власти. У них были повадки палачей и такие же глаза. Гардинер дождался своего часа. Его так и распирало от радости, он только что не брызгал ядовитой слюной. Я чувствовала, что его челюсти смыкаются на моей шее.
— Королева повелела, чтобы вас препроводили в Тауэр.
Глава 17
Conserva me, Domine… Храни мя, Господи, яко на Тя уповаю…
Чертей сказал, что Джейн, обнимая плаху, твердила «Miserere» — так молятся все погибающие:
miserere mei, Dens, помилуй мя. Боже, помилуй мя…
Помилуй мя… (Пс.56, 2)
А что до тебя, черная шапка, черное сердце, черный епископ, певец псалмов сказал и про тебя:
Quis gloriaris, tyranne saevissime? Что хвалишься злодейством, сильный?
Что хвалиться… (Пс.51, 3)
Гардинер вышел. Я осипшим от страха голосом прошептала ему вслед:
— Дозвольте мне увидеть королеву! Тишину нарушил лорд-казначей Полет:
— Королева предвидела вашу просьбу и отказала заранее.
Я оглядела их каменные лица, надеясь найти хоть проблеск жалости. Грустные глаза Говарда, казалось, говорили: «Я ничем не могу вам помочь». Рядом с казначеем стоял лорд Сассекс, дальше Паджет, склизкий секретарь совета времен моего отца. Не они ли провожали Джейн в ее последний путь?
— Тогда позвольте мне ей написать. Полет покачал головой.
— Идет прилив, на реке ждет барка из Тауэра. У вас нет времени писать.
Граф Сассекс тяжело переступил с ноги на ногу.
— Милорд! Право каждого….. осужденного?
— ..каждого подданного обратиться к своему монарху!
Послышался одобрительный гул. Они вышли, я села за стол и взяла перо. От того, что я сейчас напишу, зависит моя жизнь — но что сказать? Спасти меня может лишь моя невиновность, в которую никто не верит, — в противном случае меня бы не отправили в Тауэр.
Однако что писать: «Пощади меня, сестра, ради всего святого! Я не хочу умирать»?
Я заплакала и плакала довольно долго.
Внезапно меня осенила слабая догадка. Если протянуть время, мы пропустим прилив. Может быть, за ночь ее сердце смягчится?
Но даже если я напишу, увидит ли она письмо? Призраки обступили меня, они шептали:
«Нет». Лорда Сеймура обрек на смерть собственный брат, как меня — моя сестра; я твердо знала, что его последнее письмо так и не передали по назначению.
И еще более печальный призрак женщины, которой, как и мне, не исполнилось и тридцати и которая, как и я, проделала этот путь, чтобы не вернуться.
Лорд Говард — дядя моей матери, вспоминает ли он сейчас о ней, как вспоминаю я?
Из-за двери доносились голоса лордов. Винчестер, похоже, был доволен. «В конечном счете, когда леди окажется в Тауэре, все вздохнут спокойнее».
— Надо надеяться, ей там будет безопаснее, и от врагов, и от обвинений в заговоре! — спокойно отвечал лорд Говард. Значит, он сохранил родственные чувства ко мне, раз думает об опасности, которой я подвергаюсь.
— Однако нам следует быть осмотрительными. — Судя по голосу, Сассекс больше других тяготился своей сегодняшней ролью. — В ней течет королевская кровь, и, кто знает, может быть, она будет нашей следующей королевой.
Паджет негромко хохотнул:
— Это уж зависит от того, насколько королева Мария будет плодовита в браке. Если она родит, наша молодая особа останется не более чем воспоминанием истории.
Сассекс не сдавался:
— Однако она по-прежнему дочь короля. Паджет фыркнул: