Девушка, которой нет
Шрифт:
– Ничего не надо. Достаточно знать, что на розовом дирижабле почти десять килограммов С4, и он в любую секунду может взорваться. Иногда просто знать – это уже свершенная подлость. Иногда просто знать – это уже предательство…
Ludwig van Beethoven: «Sonata Nr. 14 In C-Moll»
– Он не умрет. – Идеолог изо всех сил постарался, чтобы его голос звучал уверенно.
– Конечно, – в противовес прозвучал обреченный голос Феи. – Его убьют. Они обратятся в пыль. Обратятся в прах.
– Ваш друг все может предотвратить. Да? Этот парень не позволит дирижаблю взорваться.
Он почти просил. Она уже вслух шептала:
– Ну конечно, с ним ничего не случится… сила его безмерна… мудрость его… любви его хватит на всех… Господи, я так и не смогла его понять и полюбить…
На поверхность бешено скачущих мыслей вновь и вновь выплывал скорбный, совсем чужой шепот:
– Он всего лишь пацан – грязный, оборванный… Который не знает, что ему делать. Не знает, кому нужен. И в его душе бомбой замедленного действия заложено понимание – жертва всегда интереснее человека…
В прямом эфире показали, как загорелся розовый дирижабль. Тот самый, на котором Витек несколько дней назад организовал спасение двадцати шести тысяч обреченных.
Эпилог
Реквием («Звезда и смерть Хоакина Мурьеты» Muse: «Unintended»)
Даже во тьме можно разглядеть зыбь откровения, бегущую по толпе. Это невидимая граница между людьми, которые еще улыбаются, и людьми, которых уже нет.
Восемь кораблей «Нашего Неба» плыли над Москвой по 8-образной траектории. Экскурсионная петля вспыхивала на свету и угасала в тени облаков. Как меркнущие события уходящей жизни. Зеленый, желтый, синий…
Если в этот час рассеять облака, не дать солнцу нырнуть за горизонт и взглянуть на город с орбитальной высоты, то окажется, что его границы обрамляют звенья восьмерки, радужно ожившие от внезапно настигшего их света. Вместе дирижабли похожи на очки огромного существа, лицо которого выросло до размеров Москвы и стало напоминать ее топографию – вытянутое с севера на юг, приплюснутое по щекам. Это существо много веков наблюдало небо, стараясь найти ожидаемые знаки. Потом разуверилось и натянуло очки, соорудив радужную оправу из разноцветных дирижаблей. Увидело что-то искусственным зрением? Увидит?
Возможно, наоборот, это очки, упавшие с огромного лица того, кто долго смотрел вниз на город, надеясь разглядеть что-то сквозь сооруженную людьми оправу. Очки застыли в падении. Соскочили с носа, но так и не достигли земли. Достигнут ли?
Уплывающее за горизонт солнце коснулось розового бока, словно благословляя. Дирижабль неуклюже свернул в сторону от проложенного маршрута и медленно выплыл из строя.
Через несколько минут он стал серой тенью.
Рваную линию заката загромоздили контуры липнущих друг к другу домов. Темнота в этот вечер очень быстро рухнула на город. Зажглись огни-огни-огни, расплывающиеся как от слез.
Мигая всеми бортовыми огнями, розовый дирижабль покидал Москву. Внезапно свет на корабле замигал с задыхающейся периодичностью: то быстрее-быстрее-быстрее, то неторопливо-медленно, выдерживая долгие паузы темноты.
Еще несколько секунд полета, и он окончательно погас.
Командир эскадрильи вертолетов, руководивший эвакуацией дирижабля, дал команду на снижение – темная громадина пересекла финишную черту МКАД.
Среди сотни отличий дневного неба от ночного есть и еще одно – в ночном небе нет рельефа, объема, глубины. В него очень сложно вписать картину, не имеющую общих с темнотою тонов и настроений. И светлые пятна звезд, и метаморфозы луны наносятся словно поверх чернильного фона, льстят ночному небу, заигрывая с ним, одаривая и одухотворяя.
Другое дело – объекты, лишенные внутреннего света, – облака, погаснувшие кометы, падающие дирижабли. В темноте их контуры густеют-твердеют, становятся неотъемлемой частью ночной стихии.
Ночь избирательна. Днем легко уместить в щедрую глубину неба любой предмет, и он станет его частью. Ночи нужны постоянные уступки – она принимает не всех.
Сейчас дирижабль представлял собой тридцатитонную громадину, слегка поддерживаемую инертным гелием.
Ровно в 23.15 эта громадина вспыхнула как спичка, сразу став самым необходимым фрагментом загустевшей чернильной топи небес.
Где-то внизу шумел хворый подмосковный лес. Сверху показалось бы – дирижабль застыл над ним. Вознесшиеся огни вертолетов разгоняли темноту только вокруг себя. Далеко за лесом светилась бесконечная тропа международной трассы. Она бурлила неудобно современной жизнью в этом тихом единении падающего дирижабля и леса. Земная громада одного, недолговечная туча другого.
Фея смотрела на экран. Прыгающую картинку передавали с одного из вертолетов.
«Вот сейчас остановится сердце. Вот сейчас…»
Она закрыла глаза и представила себя на борту розового дирижабля. Всё – одна сплошная, открытая рана. И тишина, в которую вторгаются всхрипы ветра.
«Вот сейчас меня не станет…»
Но толчка все не было.
Никто из душевнобольных не закричал, чтобы подарить и себе, и тем, кто их может услышать, редкие мгновения тишины.
На месте усмиренного пожара нашли только одного потерпевшего – Виктора Иконникова. Допрашивать его, куда подевались остальные, было бессмысленно – он получил ожоги четвертой степени. Тело обгорело полностью. Удивительно, как его довезли до Склифа. Странно, что он мог говорить. Невероятно, что он дожил до утра.
– Пустите ко мне всех, кто придет, – шепотом умолял мальчик врачей.
Тщетно. Да и желающих поблизости от больницы не случилось. У палаты и на входе в лечебницу дежурили по два бойца СОБР. Во дворе стояла «Газель», где кемарили еще шестеро человек.
Ждали его смерти.
Фею, Олю, Саню, Шамана и Кратера, конечно, не пустили бы. Тем более ночью. Однако Саня кому-то спокойно объяснил по мобильнику, что сейчас они готовы сравнять этот город с землей. Трубка пробурчала:
– Ладно, но после… вы должны покинуть Москву минимум на три дня. В ваших же интересах… Ожидаются беспорядки…