Чтение онлайн

Сегодня время их прихода было идеальным. Гимнастки еще не появились в дверном проеме, но уже слышалось их хихиканье. У Мартина пересохло в горле, возбуждение перемежалось страхом, что какая-нибудь из девушек заметит его лицо в окне, затянутом лишь дырявой сеткой. Стекло они с Пшемеком разбили еще месяц назад. Пока никто этого не заметил. Даже дворничиха, которая на прошлой неделе прогнала их со школьного стадиона, хорошенько накостыляв им метлой. У них чудом получилось перепрыгнуть через забор, хотя все могло закончиться куда хуже. На ковре у директора школы Конрадинум [2] , в которой они оба учились, или в местном полицейском участке. Друзья гордились прорехами на разодранных о забор куртках, как ранами, полученными в бою.

Девушки наконец вошли, громко переговариваясь, помещение тут же наполнилось шумом и движением. Раскрасневшиеся лица блестели после напряженной тренировки. Девушки смеялись, перебивали друг друга, все еще радуясь удавшимся трюкам. Большинство раздевались уже на пороге, бросали тесные трико на лавки или прямо на мокрый пол перед душевыми кабинами. Лениво освобождали волосы от резинок. Парами или по трое входили в кабины и намыливали одна другую. Показывали наметившиеся груди или игриво щипались за попки.

Только одна из них, еще совсем ребенок, стояла в дверях, не раздеваясь. У нее были самые длинные ноги в группе. Руками она обвила живот, как будто готовясь к побегу. Волосы ее были собраны на затылке, и только несколько прядей выскользнули из-под резинки и приклеились к щеке. Ее Мартин, кажется, еще не видел.

У каждого из них имелись фаворитки. Мартину нравились не полностью оформившиеся девушки. «Недоразвитые» – подтрунивал над ним Пшемек, который предпочитал блондинок с развитой мускулатурой или даже с жирком на боках и обязательно носящих бюстгальтер. Мартин большезадых не любил. Он искал хрупких, с миндалевидными глазами. Мелкая именно такой и была. Огромные глаза, узкое лицо, высокие скулы, непропорционально пухлые губы. Сегодня она стала его трофеем.

– Слезаешь? – Пшемек хорошенько пнул дружка по ноге, отчего тот даже закачался на карнизе.

– Дебил, – бесшумно пошевелил губами Мартин.

– Что такое, Старонь? Моя очередь! – Пшемек перестал страховать его.

Мартин снова закачался, медленно приготовившись к прыжку. Еще раз взглянул на маленькую шатенку, жадно смакуя последние секунды. Она мылась с закрытыми глазами, явно отгораживаясь от остальных. На девочке не было трико, но и голой она тоже не была. На ней оставались белые трусики, которые совершенно промокли и приклеились к ягодицам. Идеально худая, с впалым животом и выпирающими ребрами. Казалось, что, потянувшись за мылом, она может переломиться пополам. Однако бедра ее были достаточно широки. Кости таза торчали над линией трусов, словно рога буйвола. Она нравилась ему. Несмотря на то что Пшемек уже не держал его, а, наоборот, дергал за ногу, стаскивая вниз, Мартин был не в состоянии сдвинуться с места.

И тут девочка повернулась в его сторону. Она заметила его. Рефлекторно прикрылась руками и отступила в глубь кабины. Но это не помогло. Все равно он видел ее и был уверен, что запомнит эту картину до конца жизни. Линия плеча. Сухощавые ступни с необыкновенно длинными пальцами. Тонкая пятка с грязным пластырем на косточке. Мгновение девушка со страхом смотрела на него, но вдруг танцевальным движением выскочила вперед. Полные губы приоткрылись, веки слегка опустились. Намыленной губкой она стала водить по телу.

Пшемек не позволил ему остаться на месте. Он так сильно подсек его под коленями, что Мартин приземлился, с большим трудом устояв на ногах. Он угодил прямо в черную жижу, извозил новые «вранглеры», которые прислал ему дядя Чеслав из Гамбурга. Но Мартин не думал сейчас о штанах, его куда больше заботило, чтобы дружок не заметил его возбуждения.

Пшемек взобрался на карниз, посмотрел и тут же спрыгнул.

– Шухер! – резко сорвался он с места, потом обернулся и, видя, что Мартин не двигается, прошипел: – Шевелись, старик!

– А Игла?

– Справится.

Пшемек бежал, наклонив голову. Только когда они были уже за забором, в самом конце улицы Личманского, в безопасности, хотя и запыхавшиеся, Мартин спросил:

– Что-то случилось?

Пшемек покачал головой.

– Тебя увидели?

– Не пойдем туда больше. – Пшемек трясущейся рукой вынул помятую пачку сигарет. – Почему ты мне не сказал?

Мартин скрыл нервозность за коротким смешком.

– Пошли за деревяшкой, слабаем чего-нибудь. – Он дружески ударил Пшемека по плечу. – Ты как хочешь, а я вернусь. Там мой идеал. Титечки как крыжовник, темные волосы. Я прям влюбился..

– Это моя сестра, идиот. – Пшемек схватил Мартина и почти оторвал от земли. Пшемек был выше и сильнее, но совсем не о нем мечтали самые красивые девчонки. Они вздыхали по Мартину, блондину с отсутствующим взглядом, везде таскающему с собой гитару. Ему даже не обязательно было играть на ней. – Ей только шестнадцать. Если я тебя там увижу, старичок, ты – не жилец. И вообще, не приближайся к ней, а то…

Он не закончил фразу. Мартин указал ему пальцем на стену спортзала. На карнизе, в их тайном месте, стоял Игла и не отрываясь подглядывал за гимнастками.

– Вот же… – взбесился Пшемек. – Пялится, вместо того чтоб стоять на шухере!

Парни переглянулись, опять перепрыгнули через забор и помчались прямиком к каморке дворничихи. Та немедленно схватила метлу, но, когда они кивками указали ей на Иглу, прилепившегося к окну спортзала, женщина охотно переключила внимание на него. Развалившись на старых досках, приятели ждали начала шоу. Игла не успел добежать до забора. Дворничиха оказалась проворнее. Догнав парня, она оттащила его к директору. Друзьям страшно было даже представить, что ждет их подельника.

– Эхх… – Мартин вынул бумажку, свернул самокрутку. Протянул Пшемеку, но тот отказался. – Как хочешь. – Мартин глубоко затянулся.

– Все равно бы мы больше туда не пошли, – сказал Пшемек, заканчивая строгать деревянную копию пистолета «вальтер». Мартин считал, что деревяшка уже давно напоминала настоящий пистолет. Пшемек, однако, с маниакальным упорством дорабатывал мелочи. На пистолете даже появились серийный номер и модель.

– Как ее зовут? – Мартин с трудом изображал равнодушие.