Чтение онлайн

И снова, уже дважды, повторился тот же звук, но на этот раз так отчетливо, что Нюра невольно вскрикнула:

— Стреляют!

Из соседних дворов выбежали ребятишки. Они задрали головы и с любопытством рассматривали голубое небо, будто там, среди облаков, мог повиснуть снаряд. За ребятишками выскочили их матери.

— Геть! Геть по хатам!—грозно кричали они на детей, а сами тоже не могли устоять против соблазна пошарить глазами по небу! Было и страшно и интересно. А больше интересно, чем страшно, потому что никогда, сколько помнят они себя, никто не стрелял здесь из пушек, и невозможно было представить себе, чтобы и в самом деле тут кого-нибудь могли убить...

Война... Она тянется уже четыре года, и с этой мыслью каждый сжился. Трудно было найти в станице семью, не пострадавшую от войны, но каждый знал, что эта война где-то там, далеко-далеко, у Мазурских болот, за Карпатами, за Эрзерумом, а не здесь, в станице. А между тем, нынче сотни людей роют от вокзала до мельниц окопы, слышится уже орудийный гул, и вот-вот бой завяжется, если не в самой станице, то тут же на выгоне, у мельниц, или у фруктового сада Садыло.

Выскочила во двор и нюрина тетка. Встревоженная и раздосадованная, она обрушилась на Дашу:

— Что? Босяков своих ждешь? Думаешь, не знаю, чем твой батька дышит? Подожди, подожди! Еще отольются вам наши слезки.—И вдруг—с необузданной злобой:—Чтоб и ноги твоей тут не было!

Нюра и та возмутилась:

— Да что вы, тетя?

Вскоре на улице не осталось уже ни души. Нюра удивилась. Еще никогда в станице не было так тихо, точно все спрятались, притаились. Она внимательно посмотрела вокруг. Напротив, из-за досчатого забора, выглянуло настороженное лицо казачки и сейчас же скрылось.

Послышался конский топот. Он приближался, становился ясней, и вскоре из-за угла вылетел всадник и, нахлестывая коня, во весь дух понесся вдоль улицы. Нюра узнала Костика. Минуту спустя по его следам промчались еще знакомые ей казаки. На перекрестке они остановились, покружились на месте и, как стая испуганных воробьев, разлетелись в разные стороны.

Где-то за станицей раздались выстрелы—сначала частые, потом редкие, потом опять все смолкло.

Торопясь и озираясь, прошли те самые гимназисты, что еще так недавно с победоносным видом шагали с винтовками в руках. Теперь винтовок при них уже не было. Оглядываясь, как воры, они перепрыгнули через чей-то плетень и скрылись. Да и не одни гимназисты бросили фронт. Гимназисты сбежали от страха, а многие казаки просто не пожелали воевать с большевиками. Посланные на фронт силой, они при первых выстрелах повернули обратно в станицу и попрятали оружие, будто и не выходили из хат. А те, кто затеял этот дикий бой и кто своего участия в нем скрыть уже не мог, те махнули куда глаза глядят. Из них первым умчался Костик, а за ним, еле переводя дух, унеслись атаман и Иван Макарович Садыло. Кони у них были добрые, сытые. Из-под копыт только клубилась пыль.

Пастух Степа, сидя в степи на кургане, провожал их радостными глазами.

XIV

Вот уже несколько дней как над бывшим станичным правлением весело полощется по ветру красный флаг, а на дверях бывшего кабинета атамана висит приколотая страничка из общей тетради. На ней выведено: «Предревкома Гнездюков».

Здание гимназии занято под гарнизон. Гимназисты уже не ходят в классы. Но это не ревком распустил их по домам, а директор. Когда же его за это как следует отругали, он стал божиться, что гимназисты разбежались сами. Впрочем, до летних каникул оставалось так мало времени, что никто особенного шума из-за этого не поднимал.

А в женской школе все еще шли занятия. Классы, правда, почти пустовали, но Таисия Афанасьевна аккуратно приходила на урок.

В школе Оля попрежнему чувствовала, что ее чуждаются, но только теперь уже никто не смел быть с нею грубым, а Таисия Афанасьевна—так та и вовсе стала улыбаться ей.

— Гнездюкова (и уже не Ольга, а Оля), — Гнездюкова Оля, иди, отвечай урок.

И Оля отвечала, и отвечала, как всегда, хорошо, но каждый раэ ее так и подмывало сказать: «А все-таки главный город у нас—Москва».

Леля в школу почти не ходила, боялась выглянутъ на улицу. Симочка тоже отсиживалась дома, Рая прикинулась больной. Только Нюра не пропускала ни одного урока. Но с Олей она по-прежнему почти не разговаривала. «Еще вообразит, что я к ней подлизываюсь»,—с возмущением думала она.

Как-то Леля зазвала к себе Нюру.

— Ты что? И глаз не кажешь? Может, уже боишься со мной дружить?

— Почему боюсь?—не поняла та.

— А как же? Скажут, что с дочкой атамана дружишь. Эти красные будут ругать тебя...

— Дура!—обрезала ее Нюра.—Вот уж и правда, что с тобой дружить не стоит.

Леля испугалась. Она теперь сама искала дружбы с Нюрой.

— Не сердись,—ласково сказала она,—это я так.

— А ты не говори чего не надо.

Вошла атаманша, за ней Мишка Садыло. Он хмуро поздоровался с девочками и сел.

Атаманша сказала Нюре:

— Видишь, до чего дожили. И твоя вон мать плачет. На хуторе она одна, кто за нее заступится?

— А что?—встревожилась Нюра,—разве что-нибудь с мамой случилось?

— Да нет,—замялась атаманша,—я не знаю, я ее уже давно не видела, но ведь и на хуторе теперь большевики хозяйничают, мало ли что случиться может.

— Ах, вон что... А я думала... Напугали вы меня.

— Всем вам теперь плохо,—продолжала атаманша,—и у Лели отец бог его знает где, и у тебя, Миша, да и у тебя, Нюра. Но ничего, не падайте духом. Придет время—вернутся ваши отцы, и тогда опять все пойдет по-хорошему.

И долго сидели они в полутемной комнате, долго шептались, делясь своим горем. У Нюры, правда, ничего в жизни не изменилось и никто ничем ее не обидел, но все же, слушая атаманшу и жалобы своей тетки, она считала себя такой же несчастной, как и они.

— Олька-то, а? Вот воображает теперь о себе!—злобно сказала Леля.

— Олька? Конечно... Хотя она, по-моему, ничего, не очень вредная,—ответила Нюра.

— Дрянь она, вот что. А ты и тогда за нее заступалась и теперь собираешься заступаться. Думаешь, я забыла?

— Вспомнила! Что было, то прошло. Жалко мне тогда Ольку стало.

— Жалко?—усмехнулся Мишка.—Жалко? А мне вот никак не жалко. Мне отца моего жалко и лелиного отца жалко. Эх, ты, казачка! Может быть, еще пойдешь к Олечке да гулять с ней станешь? Дружить? А?