Чтение онлайн

— А продать?

Вообще-то не в моих правилах куражиться, но кто в этом не грешен!

— Как продать? За что?

— Задорого, Толик, — нервно рассмеялась я.

— Никогда! — патетично воскликнул он и вскочил на ноги, принялся расхаживать по комнате. — Нас с тобой связывает самое святое, самое лучшее, что может быть между мужчиной и женщиной!

Я думала про «самое лучшее…», что эта моя мысль, оказывается, позаимствована у Толика. Обидно.

— Значит, — хитро проворковала я, — мы с тобой почти семья?

— Да! — радостно откликнулся он. — Мы — больше чем семья!

— Тогда женись на мне.

— Как? То есть конечно. Но ты же понимаешь, я хочу, чтобы все было справедливо.

— И я, дружок, того же хочу. Вот мы сейчас набираем твой телефон, — я потянулась к трубке, — и говорим твоей жене, Чудиновой Ольге Яковлевне, что ты с ней разводишься, что мы пять лет втихую ее обманываем, а теперь решили все по справедливости.

Он с таким испугом выхватил у меня телефон, что я невольно расхохоталась.

— Насмехаешься? — возмутился Толик. — Как ты переменилась, Юлия! Что с тобой стало?

— Извини, пожалуйста, — искренне повинилась я. — Толик! В газетах и журналах разные знаменитые личности откровенничают, как по десятку раз женились и разводились, сохраняя со своими бывшими приятельские отношения: денег в нужде займут, цветочки на могилку принесут. Толик, давай и мы культурненько разойдемся? Я тебе букетики на могилку приносить буду.

«Могилка» Толика добила, но он еще вяло трепыхался:

— Я не привык, чтобы меня бабы бросали.

— Так сам брось! — воодушевилась я. — Заклейми и дверью хлопни, разрешаю.

Все-таки Толик чертовски привлекательный мужчина. Какая стать! Разворот плеч, посадка головы, а выражение оскорбленной добродетели на лице! Ох, наплачутся еще с ним бабы.

— Ты, Юля, действительно очень переменилась в последнее время.

— Так получилось, — болванчиком кивала я.

— Горько и тяжело мне в эту минуту!

— Крепись, — подбодрила я.

— Не перебивай меня!

— Хорошо.

В Толике умер великий артист. Он почти мастерски довел драматическую сцену до конца: вспомнил первые месяцы нашей безоблачной любви, рассказал о великом вдохновении, которое я ему дарила. Почти выдавил у меня слезу, да ошибочно упомянул об аборте:

— И в те печальные минуты я находил возможность быть рядом, чего бы мне это ни стоило.

Я смотрела на него во все глаза: неужели и это можно вспоминать с самолюбованием?

Толик мгновенно почувствовал, что реакция публики изменилась, и скомкал концовку:

— Я прощаюсь с тобой, Юля! Будь счастлива и не думай о том, что где-то истерзанная душа оплакивает твою жизнь и судьбу.

В приложении к его внешности патетические речи вовсе не звучали потешно — для других. Меня же, конечно, подмывало издевательски спародировать ломоносовский стиль Толика. Но я удержалась: если за ним не оставить последнего слова, будет еще долго морочить голову.

На прощание Толик церемонно поцеловал мне руку. Наверное, чувствовал себя помещиком, который совращенной крестьянке вольную выписывает: со двора ее не гонят, да самой неймется, блудные страсти одолели.

С другой стороны посмотреть: не появись Серж, сколько бы я еще под игом находилась и постылую дань выплачивала?

Поздно ночью меня разбудил звонок.

— Ой, Юлька! О-о-о-й! — выла в трубку Ира. — Ой, тако-о-е!

— Ирочка, что? Вася? С сыном что-то стряслось? — всполошилась я.

— Не-е-е-т. Пе-е-е-тя. Ой, а-а-а!

— Ну, успокойся. Он жив? Он в больнице? Инфаркт? Инсульт?

— Ой, не-е-е-т.

— Да перестань ты плакать, объясни толком.

— Я уже три часа, — Ира шумно потянула носом, — рыдаю. Ой, он нас бросил.

— Куда бросил? — умно спросила я, по-прежнему ничего не понимая.

— Он уше-е-е-ел. Дверью ка-а-ак хлопнул! Ой, что теперь будет!

— Пойди умойся, высморкайся — и расскажешь мне толком.

Но даже слегка успокоившаяся Ира ничего вразумительного объяснить не могла.

— Почему он ушел? — спрашиваю.

— Потому что я попросила его вынести мусорное ведро.

— Ирка, что ты несешь? Кто бросает жену из-за того, что она просит выкинуть мусор?

— Я тебе клянусь. Я ему: «Петь, вынеси ведро». А он мне: «Как ты мне надоела, не могу больше, ухожу к матери, не звони, рыбок не забудь кормить, жизнь мне испортила, с Васькой сам поговорю, пусть не забывает Приветика выгуливать, где чемодан, ты настоящая вампирша, за квартиру я заплатил, неси мои рубашки чистые с балкона».

Юля, что теперь будет? Юля, за что? Юль, разве я вампирша? Юля, я ничего не понимаю. Юля, ты съезди к нему, хорошо? Юль, ты с ним поговори, он у родителей своих на «Соколе». Ты его спроси, ты ему скажи, что я бе-е-ез не-е-его не могу! — Ира опять заплакала.

— Конечно, съезжу и поговорю, успокойся. Ты Васю напугаешь. Где он сейчас? Он вашу ссору слышал?

— Спит. Не слышал. Мы шепотом. Как две кобры. Это Пе-е-е-тя кобра, я ему всю молодость, всю жизнь… А-а-а! Юлька, я его домой хочу. Юль, я его так люблю, сама буду мусор выносить, хоть каждый час.

Несколько минут я успокаивала Иру, говорила о нервных срывах и реактивных психозах, которые случаются с нормальными людьми, в том числе и с верными мужьями.

Хотя более всего мне хотелось обругать последними словами Петра — обидчика моей подруги. Как он мог бросить Ирку, милую, добрую, взбалмошную толстушку? Свои проклятия я сдерживала и, напротив, говорила о Пете почтительно и снисходительно, как о капризном больном. Это было именно то, что желала услышать Ира. Она успокоилась, похвалила меня на прощание: «Какая ты умная, Юлька!» — и еще раз взяла обещание увидеться с Петром.