Чтение онлайн

— Ты украла ключ от моей шкатулки и забрала серьги?

Катарина словно хотела убедить саму себя, что именно так все и было. Ее голос дрожал.

— Нет, сударыня.

Хотя я знала, что всем будет легче, если я скажу, что украла серьги, я не собиралась себя оговаривать.

— Не лги! Служанки всегда обкрадывают хозяев. Ты взяла мои серьги.

— Вы смотрели в шкатулке, сударыня? Может быть, они там.

На минуту Катарина смутилась. Она, конечно, не проверяла шкатулку с тех пор, как увидела портрет, и понятия не имела, там серьги или нет. Но ей не понравилось, что я задаю вопросы.

— Молчать, воровка! Тебя посадят в тюрьму, и ты много лет не увидишь солнца.

Она опять дернулась. С ней что-то было не в порядке.

— Но, сударыня…

— Катарина, не взвинчивай себя, — перебил меня хозяин. — Как только картина высохнет, Ван Рейвен ее заберет. И на том дело и кончится.

Он тоже не хотел, чтобы я сказала правду. Никто не хотел. Мне было непонятно, зачем они позвали меня наверх, если все так боятся услышать, что я скажу.

А я могла бы сказать:

«Знаете, как он смотрел на меня, пока писал портрет?»

Или:

«Ваша мать и муж сговорились между собой и обманули вас».

Или:

«Ваш муж касался меня в этой самой комнате».

Они не знали, чего от меня ожидать.

Катарина была неглупа. Она понимала, что я не крала серег. Она хотела представить дело именно так, хотела приписать всю вину мне, но этого не получалось. Она повернулась к мужу:

— Почему ты ни разу не написал мой портрет?

Они молча смотрели друг на друга, и я в первый раз заметила, что она выше его и в какой-то мере прочнее.

— Ты и дети не имеете отношения к искусству, — сказал он. — Это — другой мир.

— А она имеет? — визгливо закричала Катарина, дернув головой в мою сторону.

Он не ответил. По-настоящему Марии Тинс, Корнелии и мне следовало бы быть на кухне, или в комнате с распятием, или где-нибудь на рынке. Такие вопросы муж с женой должны обсуждать наедине.

— И с моими серьгами?

Он опять не ответил, и это взбесило Катарину даже больше, чем его слова. Она затрясла головой. Ее кудри мотались вокруг ее ушей.

— Я не потерплю такого в собственном доме, — заявила она. — Не потерплю!

Ее взгляд упал на нож для палитры. Я вздрогнула и шагнула вперед в ту самую минуту, как она метнулась к комоду и схватила нож. Что она сделает? Я остановилась в нерешительности.

Но он знал, что она хочет сделать. Он знал свою жену. Она шагнула к картине, но он ее опередил и схватил за руку за секунду до того, как нож вонзился в портрет. Оттуда, где я стояла, мне было видно большой глаз и блеск сережки, которую он нарисовал утром, и лезвие, сверкнувшее перед самым полотном. Катарина пыталась вырвать руку, но он держал ее крепко, дожидаясь, когда она бросит нож. Вдруг она застонала, отбросила нож и схватилась за живот. Нож прокатился по плиткам к моим ногам, затем завертелся волчком, постепенно замедляя ход. Все глаза были устремлены на него. Когда он остановился, острие указывало на меня.

Все ждали, что я его подниму — ведь служанки для того и существуют, чтобы поднимать вещи, оброненные их хозяевами, и класть их на место.

Я подняла голову и встретила его взгляд. Несколько секунд я смотрела в его серые глаза. Я знала, что вижу их в последний раз. Никого другого я не видела. Мне показалось, что в его глазах мелькнуло сожаление.

Я не стала поднимать нож. Я повернулась и вышла из мастерской, спустилась по лестнице и, оттолкнув Таннеке, вышла на улицу. Я даже не посмотрела на детей, которые, как я знала, сидели на скамейке. Не посмотрела я и на Таннеке, которая наверняка рассердилась за то, что я ее оттолкнула. Не посмотрела я и на окна второго этажа, откуда он, может быть, смотрел на улицу. Я побежала по Ауде Лангендейк, потом через мост по направлению к Рыночной площади. Бегают только воры и дети.

Я добежала до центра площади и остановилась возле выложенного плитками круга с восьмиконечной звездой посередине. Я могла направиться по любому из восьми направлений, куда указывали ее лучи. Я могла вернуться к родителям. Я могла отыскать Питера в мясном ряду и сказать ему, что согласна выйти за него замуж.

Я могла пойти к дому Ван Рейвена — он с радостью примет меня.

Я могла пойти к Ван Левенгуку и воззвать к его снисхождению.

Я могла отправиться в Роттердам на поиски Франса.

Я могла просто уехать куда-нибудь подальше.

Я могла вернуться в Квартал папистов.

Я могла пойти в Новую церковь и просить Бога, чтобы Он меня надоумил.

Я стояла в середине круга и размышляла, снова и снова поворачиваясь вокруг себя.

Затем я приняла решение, то, которое и следовало принять. Я поставила ноги на луч звезды и твердо пошла в том направлении, куда он указывал.

Когда я подняла глаза, я чуть не выронила из рук нож. Я не видела ее десять лет. Она почти не изменилась, только еще потолстела, и вдобавок к старым оспинам у нее на одной щеке были новые шрамы: Мартхе, которая время от времени приходила со мной повидаться, рассказала, что со сковороды, на которой она жарила баранину, ей в лицо брызнуло кипящим жиром.

Таннеке никогда не умела жарить мясо.

Она стояла довольно далеко, так что я не была уверена, что она пришла ко мне. Но я знала, что случайно она здесь оказаться не могла. Целых десять лет она умудрялась избегать меня в нашем небольшом городе. Я ни разу не встретилась с ней на рынке, или в мясном ряду, или на дорожках вдоль каналов. А на Ауде Лангендейк я никогда не ходила.

Она неохотно приблизилась ко мне. Я положила нож и вытерла запачканные кровью руки о фартук.

— Здравствуй, Таннеке, — спокойно сказала я, точно видела ее на прошлой неделе. — Как у тебя дела?

— Хозяйка хочет тебя видеть, — напрямик сказала Таннеке. — Приходи к нам после обеда.

Со мной уже много лет никто не говорил в таком повелительном тоне. Покупатели просили отрезать им тот или иной кусок. Но это было другое дело. Если мне не нравился их тон, я могла им отказать.

— Как Мария Тинс? — вежливо спросила я. — И как Катарина?

— Да не так уж плохо, если учесть, что хозяйка потеряла ребенка.

— Ничего, у них их много.

— Моей хозяйке пришлось продать пару домов, но она умело распорядилась деньгами. Дети будут обеспечены.