Девы ночи
Шрифт:
– Не понимаю, о чем ты.
– Не понимаешь? Интересный ты чувак. Оно, может, так в жизни проще – шлангом прикидываться. Но сейчас ты влип, и если вы, не дай бог, продали товар, то туго вам придется.
– Послушай, я действительно не понимаю, о чем ты говоришь. Какой товар? Во что я влип?
– Во что? Давай не будем, а? Я знаю точно, что поляков «поставили» твои девочки. И не говори мне, что ты ничего об этом не знал.
– Хорошо, оправдываться не буду. Ты мне только в двух словах объясни проблему.
– Проблема элементарная: твои ляли «поставили» поляков на двадцать часов. Если их пульнуть всего по пятьдесят, то получишь целый кусок. Неплохо? Правда?
– Они украли или…
– Ясно – украли. Какой дурак заплатит за ночь такие деньги?
Вот о каком подарке говорили мои девчонки!
– Но я об этом ничего не знаю. Они сказали мне, чтобы я оставил себе деньги, потому что они получили от поляков подарки.
– Хорош подарок! Я бы и сам от такого не отказался. Вот так они нашего брата и разводят. Хе… Я уже знаю, чего можно ожидать от этих двустволок. Не первый год работаю… в этой области, и как ты только позволил себя так облапошить? Поражаюсь. Ну да, будет тебе наука на будущее… Словом, сделай так, чтобы часы сейчас же объявились. Поляки приедут через несколько дней из Румынии. Часы необходимо вернуть. Чтобы без шума. Такие вещи надо уметь делать. Когда твои ляли захотят кого-нибудь «поставить», то пусть делают это в брамах, скверах, клозетах – где в голову взбредет, но не здесь… Ну, а если ты и действительно об этом не знал, то я бы на твоем месте всыпал им такого перца под хвост, чтоб надолго запомнили… И еще одно: после этого фокуса, сам понимаешь, больше им здесь гастролировать нельзя. Пусть пензлюют [44] в другое место. Да и ты бы с ними лучше не путался. Подведут под монастырь, и глазом не моргнешь.
44
Убираются, идут (галич.).
– Хорошо. Сейчас я часы заберу.
– Если они их еще не загнали.
– А если загнали?
– Ну, дорогой, тогда пусть бабки гонят. Не меньше куска с вуглом [45] .
– Ты же говорил – всего кусок.
– Чувак, эти часы идут по шестьдесят-семьдесят рублей. Прохавал? Вот и считай. За сколько продали – все до копейки на бочку. А то отсюда не выйдут.
Ничего себе, милые девочки. Так меня в дураках оставить!
Я возвращаюсь в зал и вижу их за столом одних, они весело над чем-то хохочут. Наверно, Марунька рассказывает что-то пикантное о майоре. Но когда их взгляды замечают мою насупленную физиономию, смех куда-то пропадает.
45
Четвертью (галич.).
Теперь все зависит от того, как я начну беседу. Если начну ее так, как это умею я, писака, то вполне возможно, что меня просто высмеют. Как поступил бы на моем месте курдупель? И тут я вспоминаю французский фильм, где разыгрывалась именно такая сцена. Начиналась она со звонкой пощечины, и не одной. Но пощечины в ресторане непременно привлекут внимание. Внимание же курдупеля привлекать нет надобности. Он и так следит за нами вполглаза. Он по моему поведению быстро поймет, имею ли я какое-либо отношение к этим часам, а главное, действительно ли я такой сорвиголова, как ему показалось.
Я поворачиваю улыбающееся лицо к Леське, и, когда она пробует ответить мне улыбкой, ловлю ее за щеку большим и указательным пальцем правой руки, а левой прижимаю к себе. У бедолаги выступают слезы на глазах.
– Ты, шмара! Чтобы часы немедленно были на столе! Все двадцать.
– Какие часы? – возмущается Марунька. – Ты что, с ума сошел? Пусти ее!
– Пуфти… – шипит Леська. – Бо’ит!
– Разорву морду от уха до уха! Считаю до трех.
– Какие часы?! – нервничает ее подруга. – Перестань чудить! Я закричу!
– Тогда у нее будет рожа, как халява. Раз!
– Мы же не только для себя! Мы хотели с тобой поделиться! Хочешь, забери половину.
– Два!
– Оттай чафы… – скулит Леська, а по ее лицу течет черная краска.
– Пусти ее, садюга! Сейчас принесу.
Марунька вспархивает из-за стола, я отпускаю Леськину щеку, но продолжаю прижимать ее к себе. Со стороны – просто влюбленная парочка. Это ничего, что она вытирает слезы. Случается. Может, у нас индийская любовь.
Кошусь на курдупеля. Но он, кажется, уже забыл обо мне, потому как увлечен оживленным разговором с тремя сосками.
Марунька кладет на стол сумку и наливает себе шампанского.
– Все?
– Сосчитай, – фыркает она недовольно.
– Словом, так, девочки. За нами следят. Поэтому не делайте глупостей.
Я отпускаю Леську и считаю часы. Все… А курдупель только делал вид, что не обращал внимания – моментально вскакивает на ноги и идет к нам.
Так же пересчитывает часы, даже глазом не скользнув по девушкам.
– Передай им, пусть сделают так, чтобы я их долго-долго искал. Хорошо? И немедленно.
Когда он ушел, Марунька пробует виновато улыбнуться мне:
– Ты сердишься?
– Я буду сердиться еще сильнее, если вы сейчас же не положите на стол триста рублей от старика.
– Все триста? – не помнит себя от удивления Леська.
– Все триста. Это же я буду рисовать портрет, а не вы.
– Но ведь… но ведь…
– Мне что, повторить процедуру?
– Ой, нет! – вскрикивает Леська, и на всякий случай отодвигается от моего кресла на другой конец стола. Зато я пододвигаюсь к Маруньке и нежно обнимаю ее стан.
– Пе-ре-стань! – лепечет она. – Давай поговорим спокойно. Часы мы отдали. Сейчас уйдем отсюда. Хочешь, перебазируемся вместе в другой ресторан? Хочешь?.. Еще кого-нибудь разыграем? Ну? Ясу?
– Охи, кисуля. Благодаря вам я влип в историю, из которой должен выпутаться. И мне нужны деньги. А вы себе плывите куда угодно, и на всех парусах. Вам только сюда показываться запрещено. А так – свобода. Можете махнуть хоть на Сахалин. А мне махать некуда. Я остаюсь со своими неприятностями один на один. Ясно? Выкладывайте бабки!
Марунька берет Леськину сумку и отсчитывает деньги.
– Валим отсюда, – говорит Леська. – Мне эта кнайпа уже надоела.
– Ну, ладно, чао, – нежно улыбается Марунька и, чмокая меня в щеку, кладет в ладонь гонорар.
Потом они идут, бросая направо и налево прощальные взгляды. Пора и мне. Я допиваю пиво, и в этот момент слышу над головой:
– С вас шестьдесят восемь сорок.
Я закашливаюсь и таращу удивленные глаза на молодого, но наглого официанта. Его лицо вежливо и неумолимо. Когда я вижу такие гладенькие лица, у меня возникает желание залепить их кремом. Но на столе кремов нет. Зато есть четыре пустых бутылки из-под шампанского, две из-под водки и несколько пивных. Есть еще салаты и мясное ассорти – любимое блюдо всех официантов Советского Союза, ведь на нем можно с легкостью заработать целые пять рублей – стоит оно пятнадцать.