Девяносто девятый мир
Шрифт:
– Надо же, - изумился Неманья.
– И правда, ходить начал. А я думал, врет мой сорванец, выдумал все. А оно вон как... Что ж, и где же твои синяки? Есть чем слова подтвердить?
Лука потянулся руками к виску, чтобы раздвинуть пряди волос и показать рану, но замер, вспомнив, что все исчезло.
– Они... зажили, - сбивчиво произнес он.
– Я не вру...
– Так я и думал.
– Неманья перевел взгляд на Приску.
– Что решила?
Та украдкой бросила взгляд на сына, и усталое равнодушие к ударам судьбы, покорность, с которой она была готова принять грядущие унижения, смущение от этой готовности - все это сменилось гордостью за сына.
Впервые за многие годы она увидела в Луке черты своего мужа Севера Децисиму, храбростью, великодушием и мечом завоевавшему положение в обществе и ее сердце.
– Мой сын ответил за меня. Нет.
– Ну, нет так нет, - легко согласился Неманья.
Грубо сдвинув плечом мальчика, он прошел к двери, но остановился, подумал и развернулся.
– И все-таки... Это... Я что мыслю...
– корчмарь прищурился, осмотрел Луку с ног до головы.
– Как? Вот так просто взял и пошел? Не в храме, не у лекаря, а сам? Неужели, чтобы излечить калеку, потребовалось просто хорошенько врезать ему по башке? Надо бы запатентовать эту идею!
– он расхохотался.
– Ладно, живи, пацан... пока. Приска, к вечеру не принесешь деньги, я отправлю ублюдка на рудники. Ты знаешь, у нас, Ковачаров, слово крепче дуба!
Уходя, он громко хлопнул дверью.
В тот же миг перед Лукой всплыла строчка:
Очки Тсоуи: +1.
Связав эту информацию с тем, что произошло до этого, Лука понял взаимосвязь этих двух событий. Кивнув самому себе, он подошел к матери, поставил ведро с чистой водой, которое все это время держал в руках, на пол. Тыльной стороной ладони он утер слезы с ее щек и обнял. Крепко прижал к себе, осознавая, что они одного роста. Мать разревелась в голос:
– Что будет, сынок? Что теперь будет?
– Никто ему не поверит, мам. Посмотри на мои руки - они тоньше тростинки. Как я мог сломать ему ключицу? Господин судья - разумный человек, он не поверит их россказням.
– Да, конечно, он справедлив...
Приска успокоилась, когда Лука напомнил ей о незаконченной стирке и Коре, которая томилась в тюрьме. Рудники ей не грозили, но, если не выплатить вовремя выкуп, ее могут отправить в воспитательный дом. Последний день выкупа завтра, и, спохватившись, Приска бросилась к тазу.
– Мама, давай я помогу. Развесить белье?
– Я сама, сынок. Надо вскипятить котел, наносить чистой воды...
В этих хлопотах пролетел день. Лука носил воду туда-сюда, дрова со двора, развешивал и снимал белье, подавал его матери для глажки, помогал с укладкой. Мышцы жгло, они словно налились кислотой, но мальчик терпел, вспоминая, что раньше все это мать делала сама.
В сумерках они уложили готовое чистое белье в корзины, каждая из которых принадлежала отдельному дому, пользовавшемуся услугами мамы.
Приска не уставала воздавать хвалу всем богам за сына, а когда Лука собрался вместе с ней идти разносить белье, восприняла это уже как само собой разумеющееся. В доме появился мужчина!
Тем острее было ее безысходное горе, когда в лачугу вломились городские стражники во главе с маленьким злым констеблем, оторванным от ужина: - Лука Децисиму! Ты обвиняешься в покушении на жизнь Карима Ковачара! Взять его, ребята!