Чтение онлайн

–  Вели, чтобы мальчики любили меня, а Альперовича я забыла!
– кричит Женька, и ветер подхватывает лепесток, уносит прочь мимо блочных домов новостроек, мимо свежевыстроенных олимпийских объектов, по пустынным московским улицам, ждущим иностранных гостей…

Меня зовут Поручик, мне семнадцать лет, меня считают бабником, я все еще девственник. Я стою на пороге Женькиной квартиры с букетом цветов, бутылкой сухого вина, громоздким кассетником "Грюндиг" и пластинкой "Бони М", бережно завернутой в полиэтиленовый пакет "Мальборо".

Я открываю вино, разливаю по бокалам, рассказываю, что всю ночь убирал квартиру Альперовича, который напился, как свинья. Конечно, я бы не говорил так, если б знал, что Женя влюблена в Альперовича. Но я не знаю этого, никто не знает.

Мы говорим о поступлении, нам семнадцать лет, нас волнует наше будущее. Женька идет на английский в пединститут, я бы хотел поступать в универ, но побаиваюсь: в этом году из-за Олимпиады июльский набор отменили, все вузы сдают экзамены в августе. Если я провалюсь, второго шанса не будет, придется идти в армию. Вот Сидору хорошо, говорю я, во-первых, он Сидоров, а не Нордман, а во-вторых, у него отец военный, наверняка в военкомате блат. Женька не верит, что евреев специально заваливают на вступительных в университет, но спорить не решается, соглашается вежливо: Да, Сидоров - это, конечно, не Нордман. Я говорю, что придется сразу идти в "керосинку". Нам семнадцать лет, мы еще не знаем, что совершенно неважно, в какой институт поступишь, - особенно если на дворе 1980 год, и заканчивать придется в начале совсем другой эпохи.

Мы пьем у Жени Королевой, выпили уже полбутылки сухого, я открыл балконную дверь, геометрически-правильная луна заглянула в комнату. Женька про себя повторяет Быть по-моему вели.

Я достаю из пакета диск: четыре негра в белом летят сквозь звездное небо. Женька рассматривает конверт, я соединяю проводками магнитофон и проигрыватель.

–  Классная группа, - говорю я.
– Удивительно даже, что они к нам приехали. Знаешь, кстати, анекдот, про то, как у них поломался ревербератор?

–  Нет, - говорит Женя и напряженно замирает: все зовут меня Поручиком, считают похабником, любителем пошлых анекдотов.

–  Ну вот, - рассказываю я, - приехали "Бони М" в Москву, а у них ревербератор поломался. А наутро - концерт. Что делать? Ремонтника вызывают, который в ЦК электронику ремонтирует. Посмотрел, говорит: "Сложный прибор, ничего не понимаю, за ночь не справлюсь". Ну, вызвали еще кого-то, скажем, из секретной лаборатории КГБ. Тоже отказался. А тут барыга приходит, фарцовщик. Говорит, починить я вам не могу, а вот продать - продам. Секретная разработка, только у меня и есть. Лучше западной. Ну, "Бони М" приходят, стоит ящик с микрофоном. Он говорит: крикните "Раз". Они крикнули, а ящик им отвечает: "Раз-раз-раз". Крикнули "Два!", он им отвечает: "Два-два-два". Короче, класс. Ну, заплатили они тысячу рублей, приходят на концерт, начинают петь. А у них получается "Сале-раз-раз-раз, Сале-два-два-два".

Женя смеется, немного разочарованно. Анекдот, конечно, глупый, но совсем не пошлый.

–  А кстати, - спрашивает она, - что такое "тост номер два"?

–  Предупреждаю, - говорю я, - он похабный.

–  Я догадалась, - отвечает Женя.

Ей семнадцать лет, она девственница, она влюблена в Андрея Альперовича, боится с ним заговорить. Ей хочется повзрослеть. Ей кажется, что похабный тост - это еще одна ступень к взрослости, еще одна открытая дверь.

–  Давай махнемся, - предлагаю я.
– С меня - тост номер два, а с тебя… - Я делаю паузу. Все зовут меня Поручиком, все ждут от меня какой-нибудь похабели, -…а с тебя перевод какой-нибудь песни "Бони М".

–  Идет, - говорит Женя.

Я разливаю остатки вина, поднимаю бокал:

–  Тост номер два. Чтоб член стоял и деньги были.

–  Фу, - довольно говорит Женя.
– А почему "номер два"?

–  Чтобы при дамах говорить. А что такое номер один, все забыли давно.

В семнадцать лет легко шутить про член и деньги: член стоит, денег нет. Я пересаживаюсь на диван и говорю:

–  Теперь переводи.

Я выбираю "Rasputin", единственную песню, которую "Бони М" не пели в Москве - или, по крайней мере, единственную, которую не передавали по телевизору. У остальных и так все понятно: в "Сале-але-але" поют про любовь - так и поют, I love you, и никаких двухгодовых занятий с репетитором не надо, чтобы разобраться. Другая, любимая, которой концерт завершается, совсем непонятная: "На реках вавилонских мы сидели и кричали / И даже там помнили о Зайоне". Ясно, это какой-то религиозный гимн - я все-таки читал Зенона Косидовского, - но общий смысл все равно неясен: наверное, имеется в виду вавилонское пленение древних евреев, но что такое Зайон, я не знаю.

Женька начинает переводить:

Жил-был человек,

В России давным-давно

Большой и сильный

И с огненными глазами

Большинство людей смотрели на него

С террором и со страхом

Но для московских модниц

Он был как любимый мишка…

Я придвигаюсь совсем вплотную - вероятно, чтобы лучше слышать перевод. Луна светит сквозь открытую балконную дверь, на словах Russian crazy love machine я говорю: "Русская секс-машина - это я".

Все называют меня Поручиком и ждут какой-нибудь похабели, поэтому я и говорю "русская секс-машина - это я" - и целую Женьку. Наверное, это глупо и одновременно - смешно; наверное, поэтому она и отвечает на поцелуй.

Нам семнадцать лет. Пройдет еще полжизни, на Жениных похоронах мы с Лерой будем курить на лестнице. Я буду знать, что виски надо пить из стаканов, смогу легко перевести любую песню "Бони М", член будет исправно вставать все эти годы, деньги сперва появятся, потом умножатся. Я вспомню летний вечер, луну в проеме балконной двери, неумелые Женькины поцелуи, замершее девичье тело, осторожные касания, стремительный финал…

В семнадцать лет я не отрывал волшебных лепестков, но и мои желания исполнялись.

Мы занимаемся любовью. Мне нравится Антон, хотя он совсем еще мальчик. Интересно, во сколько лет сегодняшняя молодежь начинает заниматься любовью? В своем классе я считалась девушкой вольного поведения, но девственность потеряла только на втором курсе. Мне до сих пор жаль, что я не дала кому-нибудь еще в школе. Мне казалось, я некрасивая. Я стыдилась своего тела - наверное, из-за мамы.

Семь лет, стою перед зеркалом, входит мама: Что ты кривляешься, тоже мне - красавица. Недавно посмотрела свои детские фотографии: в семь лет я не была красавицей, но была очень хорошенькой. Густые ресницы, чуть вздернутый носик, пухлые губки.

Голова Антона лежит между моих грудей, я провожу по ней ладонью. У него мягкие волосы, совсем детские. Их приятно гладить. Он постанывает, причмокивает, побулькивает. Мы занимаемся любовью, вот как это называется. Мне нравится Антон, хотя он совсем мальчик.

Когда я была девочкой, я была очень хорошенькой. Двенадцать лет, уже наметившаяся грудь, округлые плечи, густые волосы. Стою перед зеркалом, стараюсь втянуть живот, расправить плечи, выставить грудь вперед. Входит мама: Что ты вырядилась! Приличные девочки так не одеваются! Тоже мне - красавица! Четырнадцать лет, шестнадцать лет, семнадцать лет. Тоже мне красавица! А сейчас вспоминаю - я, наверное, была самая красивая девочка в классеТолько я этого не знала - а поняла лишь на втором курсе, когда внезапно набрала двадцать пять килограмм, и никакие диеты уже не помогали, а мама говорила Внешность - не главное и, похоже, была вполне довольна.