Девятнадцатый тик весны
Шрифт:
– Не ори, - попросил Штирлиц.
– Встать, когда разговариваешь с офицером!
Штирлиц был спокоен как Турбо Пролог.
– Я, штандартенфюрер СС фон Штирлиц, - по слогам произнес он, - не люблю, когда в моем присутствии орут всякие мерзавцы. Я требую тонер и Мюллера, иначе обьявляю втрусование сроком на 200 тиков. Неужели ваш дурной процессор не в состоянии прерваться, что надо побибиэсить моему любимому другу детства Мюллеру, и я, наконец, больше не буду иметь удовольствие видеть ваш гнусный монитор?
Завернув такую блестящую фразу, Штирлиц про себя порадовася и гордо улыбнулся. Лозинский позеленел от злости.
– Молчать!!!
Штирлицу Лозинский совсем перестал нравиться, он собрался дать обнаглевшему полицейскому в зубы и дал. Конвоиры бросились к Штирлицу, но опоздали. Лозинский ударился в висящий на стене портрет Филиппа Канна в полный рост, портрет упал.
Штирлиц, отбросив конвоиров, гневно закричал:
– Оскорблять великого товарища Канна! Да я теперь сам не уйду отсюда, не начистив ваши легавые морды!
С большим трудом разбушевавшегося Штирлица водворили обратно в камеру. Штирлиц долго буянил, бил каблуками в дверь, ругался на неизвестном языке, потом немного успокоился и запел:
– Затикан в тяжелом IRET'е...
Очнувшийся Лозинский нервно почесал в затылке, где от удара о портрет Канна вздулась огромная шишка.
"Чертов портрет, теперь месяц болеть будет, не портрет, а сплошное недоразумение".
Он походил по кабинету.
– Как бы чего не случилось... Мюллер шутить не любит... Что скажет по этому поводу Кальтенбруннер? Может все таки позвонить... на всякий случай...
И он позвонил Мюллеру. Шеф Гестапо сказал "ну-ну" и сделал Hang-Up. Лозинский, пожелтевший от страха, не знал, куда деваться. Он ходил из угла в угол, изредка посматривая на злополучный портрет Канна и потирая шишку на голове.
Через полчаса приехал сытый и добродушный Мюллер.
– Какой Штирлиц? А, друг моего детства... Так что же вы его сразу не отпустили?
– Что вы, группенфюрер! А вдруг он - русский SysOp?
Мюллер загадочно улыбнулся. Они спустились в подвал к Штирлицу. Лозинский резко постучал в закрытую дверь, за которой Штирлиц горланил очередную песню. Штирлиц ответил коротко, тремя словами. Лозинский долго и униженно умолял Штирлица извинить его, глупого легавого AIDSTEST'а, и через полчаса Штирлиц его простил. Он вышел из камеры и, не обращая внимания на стоявшего на коленях вирусолога, сердечно поздоровался с Мюллером. Старые друзья обнялись, вспомнили детство. Штирлиц пожаловался, что его здесь обижали и плохо кормили. Лозинский от стыда желал провалиться сковозь землю.
Мюллер и Штирлиц вышли.
– Штирлиц, как же вас угораздило попасть в этот гадюшник?
– Так получилось. Был в ВЦ с одной... Ну вы ее не знаете... Тут вдруг формат... А разве прилично, когда при даме формат? Полез разнимать. Никогда, дружище, не разнимайте дерущихся. Неблагодарные скоты!
Голос Штирлица звенел от поддельного негодования.
"Штирлиц, - улыбался Мюллер, - столько лет живет в Германии, а до сих пор не научился нормально писать на Паскале. И откуда у него этот ужасный бейсиковый акцент? Нет, пока Штирлиц трезв, с ним просто противно разговаривать. Вот когда выпьет, да, он говорит как коренной паскалист. Пожалуй, надо выпить."
– Кстати, Штирлиц...
Они переглянулись.
– Что за вопрос!
Друзья детства понимали друг друга с полутика. Мюллер взял Штирлица под руку, и они направились в ближайший ВЦ.
ГЛАВА 4.
В бункере Гитлера уже третий час длилось совещание. Перед большим монитором восседали высшие офицеры Рейха. Под портретом великого фюрера сидел сам великий фюрер, грустный и задумчивый. На него никто не обращал внимания. Обсуждалось два вопроса: почему прогорели на Курской бирже, и как бы напроситься к Штирлицу на день рождения.
– Мало брокеров, - гундосил Гимлер.
"А в штабе много идиотов", - думал всезнающий Мюллер.
– Мало компьютеров...
Генерал фон Шварцкопфман встал, прокашлялся, высморкался в зеленый носовой платок и прохрипел:
– Господа! На Курской бирже мы прогорели не из-за того, что было мало брокеров и компьютеров, которых у нас, слава богу, хватает, а из-за наглости русских SysOp'ов. Командующему немецкими брокерами на Курской бирже генерал-фельдмаршалу Фон Клюге они подложили, извиняюсь, на сидение "Микрошу"!...
Все оживились.
– Да, да, господа! Русскую "Микрошу"! Вследствие этого командующий упал со стула и получил ранение. И без мудрого руководства немецкие брокеры, - генерал вытер слезу, - не знали, чего продавать.
Борман мерзко ухмыльнулся. Это по его приказу Фон Клюге подложили "Микрошу". Шутка удалась.
– Так, - сказал Гитлер.
Воцарилась тишина.
"Почему я не программист?" - горько подумал фюрер.
Через несколько секунд умному Гебельсу случайно пришла в голову мысль.
– Надо уничтожить SysOp'ов, и мы захватим Россию.
– Не проще ли уничтожить "Микрош"?
– предложил Гиммлер.
– Так, - сказал Гитлер.
Все снова замолчали.
"Ну почему же я не программист?" - страдал великий фюрер.
– Надо вывести всех "Микрош" из России,- глубокомысленно сказал Геринг.
– И тогда в России нарушится техническое равновесие, - подхватил Гиммлер, - и SysOp'ы сойдут с ума.
– Гениально!
– восхитился подхалим Шелленберг.
– И мы тогда покажем русским еще одну Курскую биржу и еще один Scotts Valley.
– Гениально!
– орал Шелленберг.
– Так.
Гитлер поднялся, обошел стол, встал за спиной Бормана и похлопал его по потной лысине.
"Господи! Ну почему же я не программист? Почему не он, не Геббельс, а именно я?"
И фюрер пошел к Нортону. Все проводили его сочувствующими взглядами.
Дверь за Гитлером закрылась. Разговор возобновился.
– Предлагаю закодировать операцию словом "Дубельс", - предложил Геббельс.