Чтение онлайн

Монстр отвел руку, и она впилась в него распахнутыми глазами, между тем стараясь незаметно вытянуть из-под себя зажатый в ладони баллончик. По-прежнему придавливая ее собой, монстр одной рукой обжал ей горло, а другой потянулся и вынул что-то из черного рюкзачка, которого Джессика при нем раньше не замечала. С собой он его таскать не мог. Значит, просто держит его здесь, в этом самом месте.

– Я дам тебе сделать со мной все что хочешь, – испуганной скороговоркой зачастила она, стараясь унять дрожь в голосе, – только не истязай меня. Не мучь, ради всего святого. Я никому ничего не скажу, клянусь. Просто хочу жить. Жить хочу, слышишь?

Лютер ухватил ее правое запястье.

– Дай сюда руки, – скомандовал он.

В тот момент как он тянулся к ее левой руке, наружу удалось выпростать газовый баллончик.

Палец нащупал кнопку.

Легкое текучее мгновение, и баллончик смотрит Лютеру в лицо, а палец жмет; при этом толком даже не видно, направлена ли эта хрень в нужную сторону. Дай-то бог, чтобы ему прямо в харю. Ему, а не мне.

Перечный газ пшикнул куда-то вбок, а монстр вышиб баллончик у нее из ладони.

Лютер сверху осклабился, а Джессика от ужаса окаменела так, что даже не отреагировала на то, как он ее перевернул, закрутил руки за спину и стянул их толстой пластиковой петлей.

Когда он снова уложил ее на спину, она жалобно залепетала:

– Ну пожалуйста… Ну что ты от меня хочешь? Что мне для тебя сделать?

Теперь она плакала, а едковатая привонь мочи в воздухе шла от нее.

– Только не бейся в истерике. А то задохнешься, и вся наша забава насмарку.

Он полез в рюкзачок и достал из него моток скотча. Оторвав кусок, переклеил им Джессике рот, чтобы больше точно не завопила.

На мгновение ее обожгли и ослепили слезы.

А проморгавшись, она увидела нож с кривым лезвием, каким-то неведомым краешком сознания отметив, что он похож на коготь хищной птицы.

Теперь она стенала сквозь скотч, мычаньем умоляя не делать этого и бессвязно, отчаянно что-то обещая.

Он уселся на нее сверху. Руки Джессики были скручены за спиной – как ни извивайся, мучителя с себя не скинуть.

Лютер огляделся через плечо, наспех охватывая взглядом речную набережную. Джессика тоже повернула голову и через клочковатую траву с безысходностью увидела, что там никого.

– Я же сказал, – перехватил он ее взгляд, – город наш.

Ухватив за подбородок, он повернул ее голову к себе. Она неотрывно смотрела ему в глаза, пытаясь сквозь темень высмотреть в них хоть что-нибудь, но не углядела там ни сострадания, ни жалости, ни вообще чего-нибудь человеческого. Перед ней был нелюдь.

– Ну что, момент наступает, – сообщил он. – Ты готова?

Она качнула головой, снова ослепленная выступившими слезами.

– Брыкаться бесполезно, это ничего не изменит. Близится твой последний миг. Мой тебе совет: постарайся встретить его достойно. Не знаю, поможет ли, но тебя я выбрал не из-за какого-нибудь там изъяна. Женщина ты была вполне себе ничего, милая, и я уверен, тот самый Роб или еще кто-нибудь наверняка бы нашел в тебе свое счастье. Тебе просто не повезло, только и всего. Ты была лишь одной из многих, за кем я наблюдал. Если б на крючок попалась какая-нибудь другая Шедд, мы б с тобой не сблизились.

«Простите» было единственным словом, которое сейчас беззвучно шепнула она. За все то, что не сумела или не решилась сделать из никчемной боязни или по лености. Она просила людей, с которыми обращалась дурно, просила за отношения, порушенные ее гордыней. За свою черствость к родителям, которых изводила по пустякам. Но более всего за годы, прожитые попусту в ожидании кого-то, кто натолкнет, направит, довершит ее развитие, в то время как трудиться над всем этим надо было самой.

Слезы теперь текли безудержно, и темные глаза нелюдя прищурились.

– Не плакал я, окаменев душою [3] , – строптивым шепотом заметил он.

Его голос вырвал ее из ошеломительного раскаяния и обуял безудержным ужасом. Зажмурившись, она завопила отчаянным последним воплем, и голос этот заскользил по реке, слившись с плавным током струй.

– Ничего, завтра о тебе напишут, – утешил он. – Еще и прославишься.

Открыв глаза, она увидела, что тем самым когтем он указывает на вывеску небоскреба «Chicago Sun – Times», реющую зеленоватым неоновым облаком.

После этого он пустил в ход свой нож.

Закромсал.

– Нервишки?

Я поглядела на Фина, сидящего со мной в приемной неотложки, а затем снова на свои кроссовки. Действительно: нога притопывала так, что того гляди, липучка расстегнется. Ненавижу липучки. Это, можно сказать, объявление: «Гляди, честной народ! Мне плевать, как я выгляжу!»

А что, и вправду. Бальным туфелькам от Сен-Лорана (четыреста долларов пара) я теперь предпочитала растоптанные кеды, так как мои слоновьи стопы не влезали больше ни во что, хоть отдаленно сексапильное. На талии едва не лопалась майка-большемерка, а шорты были настолько в облипку, что и две расстегнутые сверху пуговицы не спасали. Не тело, а гнусная карикатура – и все это стараниями чужого, что сейчас вызревал внутри меня. Но и испортить мою внешность ему, как видно, было мало: сейчас он вознамерился погубить меня окончательно. Короче, прикончить.

– Фи. При чем здесь нервишки? – ответила я, но вышло как-то резко, я так не хотела. Кондиционер работал ни шатко ни валко, а от лимонного запаха свербило в носу и ломило голову.

– Мне что так, что эдак: все равно смотрюсь как Шалтай-Болтай.

– Джек, перестань. Ты выглядишь просто красавицей.

Фин, потянувшись, взял одну из моих потных ладоней.

– Терпеть не могу, когда ты так говоришь.

– Тем не менее это правда. Ты буквально цветешь.

Его васильковые глаза были так чисты и безмятежны, что вот так бы взяла и мазнула ему по губам. А потому я отвернулась, предпочитая смотреть на других бедолаг, что торчали здесь в приемной.

Приемная неотложки: хуже места не бывает. Разномастное собрание персонажей, сведенных воедино скверными новостями и обстоятельствами. Хотя не сказать, что в кабинете моего акушера-гинеколога намного лучше. У нее приемная обычно заполнена кумушками вдвое моложе меня, которые неуемно щебечут. И их вопрос ко мне неизменно один и тот же: «А сколько вам лет?»

Достаточно, чтобы понять: надо было думать, прежде чем залетать в таком преклонном возрасте.

С минуту пальцы Фина поглаживали мне руку, а затем вкрадчиво оплели запястье. Я выдернула ладонь: