Действующие лица и исполнители
Шрифт:
— Утром я забегала, а он уже ушел в театр, — сказала Зина. Они подошли к зданию театра, завернули за угол, где был служебный подъезд… И увидели карету «скорой помощи». Лера остановилась.
— Это за ним… — сказала она.
— За кем? — машинально спросила Зина, хотя поняла, о ком идет речь.
Они обе рванулись к театру.
Но в этот момент дверь распахнулась и на улицу высыпали актеры, растерянные, без пальто и без шапок. Показался санитар в белом халате, надетом поверх пальто. Санитар держал за передние ручки носилки, на которых лежал Андрей. Он пытался улыбаться, но это у него не получалось. Сзади носилки держал другой санитар. А сбоку за них цеплялся Иван Максимович… Он застрял в дверях и с трудом протолкнулся. — Андрюша, — сказала Лера. — Ты видишь? Я тут…
— Мы здесь! — подтвердила Зина. Он преодолел боль и улыбнулся.
— Все к лучшему, — сказал он. — Человек должен немного полежать и подумать. И от проклятого аппендицита надо же когда-нибудь избавляться! А вы тем временем репетируйте…
Носилки вкатили в машину.
— Я с ним, — сказала Лера. — Я врач…
— Но там же нет места, — возразил шофер, закрывавший заднюю дверцу.
— Я с ним! — повторила Лера.
Шофер взглянул на нее и махнул рукой.
Возле машины тяжеловесно суетился Костя Чичкун. Казалось, он собирался поднять «скорую помощь» на руки и унести ее вместе с Андреем.
Щеголеватая белая машина с красными крестами на боках негромко зарокотала и тронулась.
— Как же теперь… без него? — спросила молоденькая артистка.
— Сейчас ему сделают операцию, — сказал Иван Максимович. — Вечером мы поедем к нему…
— Я поеду сейчас! — возразила Зина.
— Мне кажется, что он уже давно-давно в нашем театре… — сказала Валентина Степановна, которая тоже стояла на улице без пальто и только прикрывалась платком.
… За белой стойкой сидела пожилая женщина в очках, в белом халате и белой шапочке, которая своей юной кокетливостью диссонировала со спокойным, отрешенным выражением лица дежурной. Женщина вязала и была глубоко, всецело поглощена этим занятием.
Порой губы ее начинали шевелиться.
«Будто учит роль», — подумала Зина, которая часто на улице вот так же шептала, вызывая удивление и легкий испуг у прохожих.
Дежурная считала петли.
Время от времени звонил телефон. Она, ничуть не меняясь в лице, снимала трубку, заглядывала в список и отвечала: «Состояние удовлетворительное… Состояние тяжелое». Сообщала температуру. Казалось, она в эти мгновения была далека от мысли, что на другом конце провода ее ответа ждут с замиранием.
«Привыкла…» — подумала Зина.
Ударение дежурная делала только на цифрах: номер отделения, номер палаты, температура.
Несколько раз Зина подходила к дежурной, и та сообщала:
— Лежит в послеоперационном отделении. Сведений нет.
Потом с длинной белой скамьи поднимался Костя, и дежурная сообщала ему то же самое. Потом поднимался Иван Максимович… Это не удивляло и не раздражало дежурную. Она, не отрываясь от вязанья, отвечала:
— В послеоперационной… Сведений нет. Наконец Зина не выдержала:
— Но ведь вчера сказали, что операция прошла хорошо!
— А я разве говорю, что плохо? — считая петли, ответила дежурная.
— Тогда почему нет сведений?
— Будут. Вы посидите спокойненько.
Только Валентина Степановна не покидала белой скамьи. Она все время говорила на отвлеченные темы. Когда кто-нибудь из ее соседей по скамье подходил к дежурной, она чутко прислушивалась. И продолжала свой прерванный монолог… Не об Андрее, не о болезнях, а о том, как на последнюю конференцию юных зрителей вдруг пришел Патов и стал объяснять, что такое театр.
«Ищет аудиторию», — подумала Зина.
— Это было полезно, — сказала Валентина Степановна, — Правда, мы не обсудили спектакль, который накануне смотрели ребята… Но ему задавали вопросы. Кстати, с какого класса мы будем пускать на «Ромео и Джульетту»? С восьмого или с девятого?
— Надо сначала посмотреть, какой выйдет спектакль, — ответил Иван Максимович. — Посоветуемся с Андреем… Пусть он решит.
После одного из звонков дежурная ничего не ответила, что-то записала, а повесив трубку, перестала вязать.
Зина подскочила к белой стойке.
— Вы кто ему будете? — не дождавшись вопроса, спросила дежурная. — Мы артисты… — сказала Зина.
— И он тоже артист?
— Режиссер… и артист. А что случилось? — Этот вопрос Зина не произнесла, а как бы выдохнула.
— Возьмите бирочки и поднимитесь на третий этаж. К главврачу… Пальто и сумочки сдайте в гардероб, — сказала дежурная так ласково, что лоб Зины стал мокрым. Они поднялись на третий этаж. Секретарь главврача, похожая на доцента или профессора, седая, в пенсне, с поспешностью, которую от нее трудно было ожидать, распахнула дверь кабинета. Главврач, невысокий полный мужчина, чем-то напоминавший Ивана Максимовича, сразу поднялся, пододвинул Валентине Степановне и Зине стулья.
Секретарша осталась стоять в дверях, будто хотела услышать, что скажет главврач.
— Мы боремся за его жизнь, — сказал он. — Отказала почка. Потом другая… Мы подключили искусственную. Это может случиться после любой операции. С почечными больными…
Никто ничего не спросил.
— Вы посидите, пожалуйста, у меня, — предложил главврач.
Никто не сел… Все стояли. Зина поеживалась.
— Вам холодно? — спросила секретарша. И закрыла форточку.
— Не волнуйтесь… Там борются за его жизнь! — сказал главврач.
— Уже не борются…
Это сказала Лера. Она стояла в дверях.
Андрей лежал в фойе ТЮЗа.
На стенах, как всегда, висели фотографии. В аквариумах, как всегда, плавали рыбы.
Пришли все… И бутафоры, и гримеры, и даже пожарник.
Андрей был в кедах и свитере. Он уходил таким же, каким пришел в этот театр.
«Никогда и ничего для него больше не будет, — думала Зина. — Никогда и ничего…» Этого, как и того, что у Вселенной нет начала и нет конца, она не могла постигнуть. «Как же теперь… без него?» — звучал у нее в ушах голос молодой артистки.