Чтение онлайн

Было совсем темно и довольно тихо, лишь ветер шумел в ветвях деревьев да доносился от пруда лягушачий хор. Я села на скамеечку и, скинув балетки, подтянула к себе колени. Мир и покой внезапно разлились по моей душе. Отступили мысли о безумном дикаре и его намерениях в отношении меня, о моём скором и весьма поспешном замужестве. Лёгкий ветерок ласково гладил по голове, успокаивая и отгоняя беспокойство и тревогу. Витторио каждый день звонил мне с вопросом, вернулась ли я уже домой, а я отвечала, что сделаю это вот-вот: завтра, послезавтра. Он злился, тем самым заставляя меня нервничать, будто мало мне здешних стрессов! Я всерьёз начала задумываться, что за жизнь ждёт меня в Италии под одной крышей с этим человеком. А вдруг ему не понравится моя работа, мои друзья (которых я надеялась там завести), моё увлечение спортом и прочее? Он станет в приказном тоне запрещать мне всё это? Папа прав, я действительно очень мало знаю его, видела только в условиях отпуска и курорта… Но сейчас об этом думать не хотелось, усталый ум расслаблялся под влиянием дыхания природы. Моей родной среднерусской природы…

Я откинула голову на спинку скамейки, закрыла глаза, а когда снова открыла, то увидела рядом массивный тёмный силуэт хозяина дома. Как он подкрался столь бесшумно?

— Вероника… — Тимур произнёс моё имя с целой гаммой эмоций в голосе: там было и удивление, и растерянность, и даже… нежность? — Что вы здесь делаете?

— Дышу свежим воздухом, а вы?

— И я. Могу я вас попросить обращаться ко мне на ты?

— Только если это будет взаимно.

Он сделал шаг ко мне и опустился на лавку рядом, но за следующую минуту не вымолвил ни слова. А меня вдруг осенило:

— Тимур… твоя мать — красивая женщина?

Я подумала, что его обида на представительниц прекрасного пола может брать своё начало в дальнем прошлом. Он пожал плечами:

— Мне трудно судить. Наверное, была.

— Ты сказал, что она ещё жива…

— Да, но я очень давно не видел её, даже на фото.

— Она не пыталась связаться с тобой?

— Пыталась.

— Ты не боишься, что пожалеешь о своей непримиримости, когда уже будет слишком поздно?

— Сожаления — не моя история. Я предпочитаю жить настоящим.

— Ты сам себе противоречишь. Разве нанесённая ею тебе обида не в прошлом?

— Это не обида, Вероника, а предательство. И в моём настоящем нет места предателям.

У меня холодок прошёл по спине от этих слов.

— А если человек совершил что-то по глупости, по неопытности, на эмоциях, а потом раскаялся, разве он не достоин прощения?

— Я не знаю. Это всё какие-то отвлечённые рассуждения, а есть факт: мы с матерью — чужие люди. Точка.

— Блаженны милостивые, — пробормотала я себе под нос, — ибо они помилованы будут…

— Легко об этом рассуждать, — усмехнулся Тимур. — А на деле, даже когда перед тобой просто кто-то в очередь влез, приходишь в ярость. Не говоря уже о том, чтобы кто-то пустил твою жизнь и жизнь твоих родных под откос… Легко. Умыл руки и пошёл дальше. Я потупилась. Он прав, прежде мне самой надо начать следовать своему совету, а то уже позабыла, с какими чувствами ехала сюда…

Нужно было срочно сворачивать этот разговор и уходить: в зарослях сирени меня ждала Саран. Но мне не хотелось. Я испытывал острое желание побыть рядом с Никой ещё немного и потому спросил первое, что пришло на ум:

— А что случилось с твоей матерью?

Только что спокойная и расслабленная, девушка мгновенно закрылась — это было понятно по тому, как напряглись её плечи, как остекленел взгляд.

— Она погибла, — хмуро бросила Ника.

— Это я понял, но как именно?

— Я не хочу об этом говорить.

— Хорошо. Извини, что давлю на больное место.

— Не в этом дело. Просто… лучше нам не затрагивать именно эту тему.

— Как скажешь.

— Если хочешь, я тоже не стану пользоваться своими привилегиями и расспрашивать про твои отношения с однокурсниками.

— Да… расспрашивай.

— Почему ты передумал?

— Я вижу, что ты не болтушка.

— Это плохое качество для журналиста…

Налетел лёгкий ветерок, и девушка поёжилась. Недолго думая, я стянул с себя толстовку и накинул ей на плечи. Ника не стала сопротивляться — наоборот, потянула тонкими пальцами за воротник, закутываясь:

— Спасибо…

По моей груди растеклось острое, горячее чувство эйфории. Что ж за чертовщина такая? Чтобы сбросить наваждение, я попытался продолжить разговор:

— Это самое полезное качество для журналиста, не желающего нажить себе влиятельных врагов.

Лукавая улыбка:

— Ты о себе?

— Вряд ли меня можно назвать влиятельным.

— Разве не деньги правят миром?

— Надеюсь, что нет, хотя надежда слабая. Но я точно не желаю такой власти.

— Разве для мужчины власть — не самое главное?

— Смотря над кем… — судорожно сглатываю и на мгновение прикрываю глаза.

— Что-то я теряю нить нашего разговора, — тихо усмехнулась Ника. — Так почему ты считаешь, что я не болтлива?

— Ты ведь не рассказала отцу про мою выходку с прудом.

— Зачем мне ему про неё рассказывать?

— Чтобы отомстить мне.

— Я же сказала, что не злюсь.

— Женщины не всегда говорят то, что на самом деле чувствуют. Я бы даже сказал, часто лгут в этом.

— О боже, Тим, ну где ты насобирал эти свои убеждения про женщин?

Моё сердце болезненно ударилось в рёбра от этого "Тим". Так меня называли только очень близкие люди, очень узкий круг.

— Из опыта, — выдавил я хрипло.

— Однако ты ведь допускаешь, что он не всеобъемлющ?

— Теперь — да.

Ника поёжилась.

— Надо мне идти… спать, — пробормотала она. — Завтра ответственный день.

Сам не ведая, что творю, я взял её за прохладные пальцы своей лапищей. Она замёрзла, надо отпустить её… Надо, чёрт возьми, её отпустить..!

— Ты ведь не уедешь сразу после интервью с сотрудниками? — спросил я с надеждой.

— Папа… расстроится? — уточнила она.

— Да. И папа тоже.

— А кто ещё?