Чтение онлайн

Дикки обернулся, посмотрел на старого, очень прямо державшегося человека, которого раньше не видел. Улыбнулся ему. Он испытывал нежность ко всему и всем, даже к этому подергивающемуся от тика, покрытому фиолетовыми пятнами лицу, перекошенному от возмущения, что было вызвано непонятными для Дикки причинами.

— Руководитель, кажется, да… Прекрасно, не правда ли? Нужно, чтобы это происходило каждый день, каждый вечер… И никогда не кончалось…

И, повернувшись снова к своим поклонникам, которые бродили вокруг бассейна, к музыке, доносящейся до него снизу, к саду и деревьям, он стал напевать:

«Ра-а-ай…»

— В таком случае, — сказал граф резким голосом, — вы поймете, что это мой долг…

И он в ослеплении бросился вперед. Дикки упал у подъезда в тот момент, когда в парк въезжала полицейская машина, где сидела Мари-Лу с молодым человеком.

Это была невероятно бестолковая и мрачная церемония. Все смешалось. Полиция и тысячи заплаканных поклонников Дикки. Тонны цветов и сотни пакетиков с героином, обнаруженных в подвалах замка. Арест отца Поля и прибытие на самолете певцов из секты Деревянного Креста, которые должны были исполнять заупокойную мессу. Роза попыталась покончить с собой, не сумела и была зачислена прессой в категорию «отчаявшихся поклонников». Невозможно было найти достаточно большой церкви, способной вместить увеличивающийся с каждым часом наплыв людей. Телевидение было повсюду. «Матадор» — он-то и направил в замок полицию — пытался замять распространившийся слух: Дикки якобы бросился с балкона замка под действием большой дозы наркотиков. Боб торговался по поводу сделанной им записи (сделанной машинально, на грошовом магнитофоне) последнего концерта Дикки Руа. Алекс был в отчаянии, но все же занимался специальным диском, который потребовали фирмы грамзаписи сразу же после того, как стало известно о несчастном случае, то есть всего через каких-нибудь шесть часов после смерти Дикки. Рыдающие поклонники давали интервью. Блейк заявила, что откладывает свое бракосочетание на неопределенный срок. Она слишком любила Дикки, чтобы в ближайшее время начать новую жизнь. Многие газеты писали о трагической случайности. Он слишком сильно наклонился, вот и все. Другие выдвигали версию самоубийства: в глубине души он любил Колетту. О Дейве не упоминалось, друг мог быть лишь причиной депрессии, но не самоубийства. «Флэш-78» поместил недвусмысленный заголовок «Он присоединился к своей мистической супруге» и опубликовал мутную фотографию Колетты рядом с фото Дикки. Еженедельники, в общем, были менее сентиментальны, но «Спектатер» на основе проведенного социологического исследования феномена Дикки и почти точного рассказа о последнем выступлении певца подводил итоги цитатой Достоевского: «Можно ли убить себя от восторга?», а на обложке поместил очень красивый портрет Дикки. И эту подходящую цитату на самом видном месте. Эта трактовка была в целом принята поклонниками Дикки, почти все они приобрели номер «Спектатера», несмотря на то, что это издание не было в числе излюбленных ими. «От восторга», — благоговейно повторяли сотни людей, никогда и не слышавших о Достоевском. Совершенно стихийно возник новый «Клуб Дикки Руа», имеющий очень мало общего с прежним, клуб, где считалось, что, выбросившись с балкона замка «в бесконечность», Дикки хотел доказать своим приверженцам, что смерти не существует и что он, мертвый, будет присутствовать среди них словно живой. «Оккюльт» выпустил целый номер, в котором излагались взгляды Дикки, объявленного посвященным спиритом. «Католик де демен» высказывался сдержаннее и выражал сомнения, не исключая, однако… «Он не хотел этого», — повторяла Эльза, заявившая журналистам из «Солей», что в последний вечер Дикки хотел выразить свои революционные убеждения и необходимость активного действия. Сразу же образовалась еще одна, правда немногочисленная, группа, отстаивающая идею политического убийства…

Похороны были необычайно пышные.

Клод Валь в своей новой машине «порше» проехал за сутки тысячу километров.

Полина обливалась слезами, которые она наспех вытирала пыльным платком, и слезы снова, не переставая, текли по щекам, оставляя на них грязноватые потеки.

— Это… — всхлипывала она, — это самые прекрасные похороны, какие я видела в жизни…

Парк и замок, казалось, опустошило стихийное бедствие. Растоптанные цветы, горы пустых коробок, двери в обоих крыльях выбиты, осколки стекла, разорванные отсыревшие газеты, которые порхали по ветру и приклеивались к деревьям, к столбам… Беспрестанное хождение полиции, служащих похоронного агентства и тысяч фанатов, собравшихся на вынос тела, желавших совершить паломничество на место гибели Дикки, создали такой хаос, что, казалось, наступил конец света и очистительная гроза разрядила тягостную атмосферу.

«Как будто Фанни умерла», — подумал Клод. И сказал:

— Я приехал за тобой.

— Зря, — ответила Полина.

Она вытерла лицо, высморкалась.

— Но ведь меня же прислали не твои родители, — неуклюже оправдываясь, возразил он. — Я услышал сообщение по радио в машине. Мне не хотелось оставлять тебя одну, я и примчался.

Это было правдой. Вместе с Микки он опробовал «порше» на автотрассе. И вдруг сообщение: трагическая смерть певца Дикки Руа. Торжественные похороны. Тысячи людей. Социальный феномен.

«Быть не может!» — такова привычная реакция людей. Потрясение и потом… какое-то облегчение? Чувство реванша, ощущение жестокого абсурда? Но слова «мне не хотелось оставлять тебя одну» были правдой. И вот перед ним это помятое заплаканное личико.

— Это очень мило… — всхлипывая, повторяла она. — Правда, мило… Приехать в такую даль… Это твоя новая «телега»? Папа опять надул тебя, а, Клод?

Полина смеялась сквозь слезы. Она не была по-настоящему красива. Она действительно была трогательной до слез. А может, и красивой. Клод знал, что он приехал искать не девочку Полину, а вновь подружиться с ней.

— Мне так приятно, что ты здесь… Что ты видел это…

Что? Да, видел похороны, детские хоры, цветы с удушающим ароматом, девиц, бросающихся на могилу Дикки, словно в жертвенный костер… Что ж осталось от Дикки Руа? И о чем теперь вспоминал Клод? О грустном и красивом молодом человеке, об этой искорке в пыльных лучах прожекторов, о словах, что обычно не произносят вслух. «Рай… любовь… одиночество…» А что у меня осталось от жизни с Фанни?

«Дети счастья» как потерянные бродили повсюду, то связывая, то развязывая какие-то бесформенные тюки. Кое-кого из них заставили остаться в замке для проведения расследования. Другие уже разъехались кто куда: Никола в монастырь, Фитц в Ларзак, Грейс и Джон, «почувствовав ко всему отвращение», вернулись в Англию… Фанаты, которым разрешили до похорон разбить лагерь в парке, опять складывали свои пожитки, палатки, спальные мешки, запихивали одежду в рюкзаки и чемоданы. На опушке сосновой рощи, перед замком, стояли машины. И повсюду под пасмурным небом печальное, мерзкое запустение.

— Теперь здесь больше ничего не увидишь, — не без робости заметила она. Он напрягся, как будто любое ее слово имело решающее значение.

И прибавил:

— Не оставаться же тебе здесь?

— Я не смогла бы, даже если захотела, — рассудительно ответила Полина.

Большой застегнутый рюкзак лежал у ее ног. Но она присела на каменный парапет пруда, и он рядом с ней. Последнее «прощай» замку? Приступ слабости? Или же Полина готовилась к разговору, который предвидела? Клод почувствовал, что надо начать разговор или уезжать. Он вложил все свои силы в этот спор с ней, словно она была женщина, словно он любил ее. Впрочем, Клод ее любил.

— Я виделся с Фанни, — начал он.

Полина внимательно посмотрела на него. Она хорошо почувствовала, что сказал он об этом не зря.

— У адвоката. Она произвела на меня странное впечатление. Она была… Я ожидал, что она станет другой. Более счастливой или несчастной. Оказывается, нет.

— Ты хочешь сказать, что ей на все плевать?

— Не в том смысле, когда говорят, что на все наплевать… Нет, она была какой-то отрешенной, неуверенной, какой-то, понимаешь ли… равнодушной. Да, ко всему равнодушной. И я спросил себя, нет ли доли моей вины в том, что она такой стала. Что она постепенно должна была стать такой, даже живя со мной, я бы этого так и не заметил. Она сказала, что дело тут в биологическом ритме. И еще, что я ее утомлял, вот и все.

Полина, опустив глаза, ковыряла носками кед землю. Клод заставил себя продолжать рассказ.

— Я ее утомлял, потому что мы интересовались многим. Нет, подожди. Потому что мы интересовались всем по-разному. Помнишь, как мы с тобой поссорились?

— Мы не ссорились, — возразила Полина, по-прежнему не поднимая глаз. — Это ты разозлился…

— Согласен, я виноват, — признался он, снова испытывая раздражение. — Я стараюсь тебе кое-что объяснить!

— Объясняй.

— Тогда я этого не понял, но в конце концов меня разозлило, что ты сказала, будто, если вкладывать нечто в слова… Помнишь?

— Да.

— Ну так пойми, это было неправильно, потому что у меня не было никакого повода злиться на тебя, а ведь, в сущности, у Фанни была манера вечно пытаться все объяснить, оправдать… Верить, что во всем есть какой-то резон, какая-то логика, не знаю, тайна, что ли, и злиться на меня за то, что ничего этого нет.

Полина молчала.

— И понимаешь, конечно, жилось бы гораздо легче, если б существовало… такое объяснение. Если бы мы могли жить ради чего-то. Было бы куда проще. Множество людей сами создают себе… Полина, ты меня слушаешь?