Чтение онлайн

— Решено,— согласился Молотов; «решено» было его любимое словечко.— Но текст моего выступления прошу завизировать.

— Тимошенко и Жуков здесь?

— Здесь, товарищ Сталин,— почти в один голос откликнулись военачальники.

— Давайте директиву войскам.

— Директива готова,— доложил Жуков. Крепкий, будто отлитый из бронзы, он, казалось, прочнее всех стоит на земле и сохраняет полнейшее спокойствие и поразительную выдержку.— Разрешите передать в округа?

Сталин бегло просмотрел текст директивы и махнул рукой:

— Передавайте.

— Сейчас,— Жуков взглянул на часы,— ровно семь часов десять минут. В семь пятнадцать директива будет в войсках. Хотя теперь это не более чем формальность.

— Иосиф Виссарионович,— сказал Молотов.— Мы соберем свои силы в кулак. У нас огромная великая страна, у нас много ресурсов. Надо только мобилизоваться. Каждый из нас, засучив рукава, возьмется за свой участок работы. Мы должны победить.

Глаза Сталина потеплели, но в душе он был недоволен Молотовым: вылезает поперед батьки, произносит те слова, которые имеет право произнести только он, вождь.

— Вот так и скажи народу, Вячеслав,— уже своим обычным голосом, избавляясь от шока, сказал Сталин.— Скажи нашему народу такие слова: наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами. Обязательно скажи. Только постарайся не заикаться,— почти ласково попросил его Сталин.— Иначе наш народ может подумать, что мы испугались Гитлера.

…Почти всю ночь Сталин не спал. Звонил Молотов, звонили Тимошенко и Жуков, несколько раз звонил Берия.

— Ну и как, Лаврентий, ты уже стер в лагерную пыль тех, кто предупреждал нас о нападении Гитлера? — Сталин спрашивал это спокойно, казалось, без желания уязвить. И, не дождавшись вразумительного ответа, добавил: — Вести с фронта самые неблагоприятные. Ты там проверь списки крупных военачальников, которых еще не успел стереть. Вместе с Тимошенко отбери таких и приготовься выпустить на волю. Нам скоро нужно будет очень много талантливых военачальников. Сам понимаешь, командира роты на армию не поставишь…

Берия в ответ чуть не захлебнулся от восторга: пусть знают, что Берия — не Ежов, он не столько сажает, сколько выпускает!

Ближе к полудню Сталину позвонил Поскребышев:

— Товарищ Сталин, у меня текст радиоперехвата речи Черчилля в парламенте. Разрешите привезти?

— Зачем тратить время? Прочитай.

— Слушаю. Кавычки. Начало цитаты: «Нацистскому режиму присущи худшие черты коммунизма…»

— Неисправимый антикоммунист,— пробурчал Сталин.— Этот монстр даже сейчас не удержался, чтобы не кинуть в нас камень! Что там дальше?

— «У него,— продолжал Поскребышев,— нет никаких устоев и принципов, кроме алчности и стремления к расовому господству». Это он о фашизме, товарищ Сталин.

— Без тебя ясно,— рассердился Сталин.— Читай без комментариев, здесь не ликбез.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Дальше он сказал: «По своей жестокости и яростной агрессивности он превосходит все формы человеческой испорченности. За последние двадцать пять лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем».

— Нашел чем хвастаться, упрямый ишак,— перебил Сталин.

— Можно продолжать, товарищ Сталин? — осторожно спросил Поскребышев.

— Продолжай.

— «Но все это бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем. Прошлое с его преступлениями, безумствами и трагедиями исчезает. Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их охраняющими свои дома, где их матери и жены молятся,— да, ибо бывают времена, когда молятся все,— о безопасности своих близких, о возвращении своего кормильца, своего защитника и опоры…»

— И много там еще лирики? — все сильнее раздражался Сталин, по мере того как Поскребышев читал ему текст.— Чем пытаться переплюнуть Тургенева с его стихотворениями в прозе, лучше бы сказал, что он предпримет в ответ на агрессию Гитлера.

— Это у него есть ниже, товарищ Сталин,— попытался успокоить его Поскребышев, которому очень понравились лирические откровения Черчилля, так непохожие на надоевшие ему тексты официальных речей своих руководителей.— Читаю дальше: «Я вижу десятки тысяч русских деревень, где средства существования с таким трудом вырываются у земли, но где существуют исконные человеческие радости, где смеются девушки и играют дети…»

— Что он видит? Он же никогда не был в русской деревне! — возмущенно воскликнул Сталин.— Комедиант!

— Дальше у него лучше, товарищ Сталин,— обнадежил его Поскребышев,— Цитирую: «Я вижу, как на все это надвигается гнусная военная машина с щеголеватыми, бряцающими шпорами прусскими офицерами, с ее искусными агентами, только что усмирявшими и связавшими по рукам и ногам десяток стран. Я вижу также серую, вымуштрованную, послушную массу свирепой гуннской солдатни, надвигающуюся подобно тучам ползущей саранчи. Я вижу в небе германские бомбардировщики и истребители с еще не зажившими рубцами от ран, нанесенных им англичанами, радующиеся тому, что они нашли, как им кажется, более легкую и верную добычу. За всем этим шумом и громом я вижу кучку злодеев, которые планируют, организуют и навлекают на человечество эту лавину бедствий…»

— Шекспир! — вконец рассвирепел Сталин.— Самое время сейчас петь псалмы и упражняться в словоблудии! Впрочем, это не на его землю пришел Гитлер!

— Сейчас, товарищ Сталин, начинается более существенное: «У нас лишь одна-единственная неизменная цель. Мы полны решимости уничтожить Гитлера и все следы нацистского режима. Ничто не сможет отвратить нас от этого, ничто. Мы никогда не станем договариваться, мы никогда не вступим в переговоры с Гитлером или с кем-либо из его шайки. Мы будем сражаться с ним на суше, мы будем сражаться с ним на море, мы будем сражаться с ним в воздухе, пока, с Божьей помощью, не избавим землю от самой тени его и не освободим народы от его ига. Любой человек или государство, которые борются против нацизма, получат нашу помощь. Любой человек или государство, которые идут с Гитлером,— наши враги. Такова наша политика, таково наше заявление».