Чтение онлайн

«Это, наверное, означает второй фронт, значит, второй фронт союзники откроют в этом году!» — с ликованием подумал Андрей, делая судорожные пометки в своем блокноте.

Если бы он знал, как заблуждается! Два пальца, вскинутые кверху Черчиллем, означали вовсе не второй фронт, а латинскую букву «V», призванную обозначать слово «виктория», в переводе на русский — «победа».

Летное поле аэродрома быстро пустело, Андрей тоже поспешил к своей машине, чтобы мчаться в редакцию и готовить сенсационный материал: тот самый Черчилль, который и во сне видел, как бы задушить Советы, впервые приехал в Россию, чтобы сражаться вместе с ней против фашистской Германии.

…Машина же, в которой находились Черчилль и Молотов, в эти минуты мчалась по пустынным улицам Москвы на государственную дачу номер семь, находившуюся в тринадцати километрах от столицы.

Желая глотнуть свежего воздуха, Черчилль опустил боковое стекло. Стекло было очень толстым; наметанным глазом он прикинул: более двух дюймов.

— Эта толщина превосходит все известные мне рекорды,— обращаясь к переводчику Павлову, сказал Черчилль.

— Министр говорит, что это более надежно,— пояснил ему Павлов.

Черчилль еще пристальнее взглянул на Молотова и мысленно оценил его как человека выдающихся способностей и хладнокровно беспощадного. Сейчас ему совсем вблизи были хорошо видны черные усы на плоском лице Молотова, его невозмутимо-проницательные глаза. Еще при встрече в Лондоне Черчилль отдал должное стойкой выдержке Молотова, его холодной улыбке, взвешенности каждого произносимого им слова и любезным манерам. Разговаривать с ним было непросто, а без словесной эквилибристики и туманных выражений, к которым то и дело прибегал Черчилль, и вовсе приходилось туго. Но если таков Молотов, то каков же тогда Сталин, которому ему, Черчиллю, предстояло сказать то, что не только не могло быть воспринято мало-мальски терпимо, но то, что могло вызвать с его стороны взрыв негодования.

Впрочем, размышлял Черчилль, пытаясь найти себе оправдание, Сталин должен винить прежде всего самого себя. В свое время, заключив пакт с Гитлером, он, Сталин, проявил полное безразличие к участи западных держав, дал Германии возможность захватить все Балканы. Война, по глубокому убеждению Черчилля,— это всегда по преимуществу список ошибок и опрометчивых действий, но в истории, пожалуй, не найдется ошибки, равной той, которую допустил Сталин и его окружение, когда они, понадеявшись на заверения сатаны, безучастно ждали, когда этот сатана набросится на них. Будто лишенные разума, они, казалось, и не подозревали, что Гитлер принял решение уничтожить Советы. Мы, англичане, размышлял Черчилль, до этого считали их расчетливыми эгоистами. Но вскоре поняли, что они оказались к тому же простаками, которых Гитлер просто-напросто облапошил. Иначе чем объяснить, что Сталин не соизволил даже ответить на его, Черчилля, письмо еще в июне 1940 года с предложением улучшить англо-советские отношения. И вот — расплата за ту ненависть и презрение, которые питал Сталин к западным демократиям. Да, Немезида не дремлет, она разрушает всякое неумеренное счастье, обуздывает сопутствующие ему самонадеянность и карает особо тяжкие преступления. Впрочем, сейчас Черчилль послал мысленный упрек и в свой адрес: тогда, в преддверии войны, он считал, что Гитлер и Сталин скорее заключат сделку за счет Великобритании, чем будут воевать друг с другом. А Сталин, видимо, был уверен, что Гитлер не нападет на СССР, пока не закончит войну с Англией.

Теперь вот Сталин поумнел, поняв, что без западных стран ему не обойтись, и заговорил с ними совсем другим языком. Теперь он взывает к союзникам, по существу умоляя их помочь, и побыстрее. Но это по существу, а по форме Сталин — молодец, он не ставит себя в унизительную роль попрошайки. И хотя знает, что такие его еще прошлогодние стенания, как: «В итоге мы потеряли больше половины Украины и, кроме того, враг оказался у ворот Ленинграда» или же «Советский Союз стоит перед смертельной угрозой» — вряд ли способны разжалобить союзников, он прибегает к запугиванию их такими, например, доводами: «Немцы считают вполне возможным бить своих противников поодиночке: сначала русских, потом англичан». Намек более чем прозрачный!

Благодаря Черчилля за согласие кроме обещанных ранее двухсот самолетов-истребителей продать Советскому Союзу еще столько же, Сталин все же счел необходимым заметить, что эти самолеты, которые, как видно, могут быть пущены в дело не скоро и не сразу, а в разное время и отдельными группами, не смогут внести серьезных изменений на Восточном фронте.

Черчилль почти дословно восстановил в памяти фрагмент из послания Сталина, помеченного третьим сентября 1941 года:

«Здесь уместен вопрос, каким образом выйти из этого более чем неблагополучного положения?

Я думаю, что существует лишь один путь выхода из такого положения: создать уже в этом году второй фронт где-либо на Балканах или во Франции, могущий оттянуть с Восточного фронта 30 — 40 немецких дивизий, и одновременно обеспечить Советскому Союзу 30 тысяч тонн алюминия к началу октября сего года и ежемесячную минимальную помощь в количестве 400 самолетов и 500 танков (малых или средних).

Без этих двух видов помощи Советский Союз либо потерпит поражение, либо будет ослаблен до того, что потеряет надолго способность оказывать помощь своими активными действиями на фронте борьбы с гитлеризмом.

Я понимаю, что настоящее послание доставит Вашему превосходительству огорчение. Но что делать? Опыт научил меня смотреть в глаза действительности, как бы она ни была неприятной, и не бояться высказать правду, как бы она ни была нежелательной».

Вот так, ни больше и ни меньше. Черчилль, изредка поглядывая на Молотова, вспоминал, как около трех месяцев назад он доказывал ему, что высадка десанта на побережье при наличии сильной неприятельской авиации — совершенно неразумное предприятие. У Англии не хватает специальных десантных судов, и он, Черчилль, уже обратился к Рузвельту с просьбой помочь в строительстве судов, способных перевозить танки. Разве вы сможете ощутить нашу помощь, спрашивал Черчилль Молотова, если высадка десанта окончится катастрофой?

«Я, можно сказать, старый морской волк,— не без гордости заявил Черчилль, попыхивая сигарой между очередными порциями коньяку,— И я знаю лучше других, к чему приводит плохо подготовленное десантирование войск». Он вдруг не к месту улыбнулся, вспомнив, что конфиденциальные письма на имя Рузвельта он неизменно адресует: «Бывший военный моряк — президенту Рузвельту».

После встречи в Лондоне Черчилль, как всегда обстоятельно, проинформировал Рузвельта о результатах переговоров. Он сообщил ему, что они, Черчилль и Молотов, хорошо поработали и подписали договор в атмосфере большой сердечности с обеих сторон. Черчилль похвально отозвался о Молотове, как о настоящем государственном деятеле, обладающем свободой действий, весьма отличной от той, которую Рузвельту и ему, Черчиллю, приходилось наблюдать у его предшественника Литвинова.

По результатам переговоров появилось коммюнике, в котором отмечалось, что была достигнута полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году.

И вот теперь Черчилль совершил головокружительный перелет в Москву, чтобы сказать, глядя прямо в глаза кремлевскому диктатору: второго фронта в Европе в 1942 году не будет.

…Прежде чем начать беседу, Сталин и Черчилль какое-то время пристально вглядывались друг в друга, словно бы пытаясь найти или подтверждение своего заочного представления друг о друге, или же, напротив, неожиданно обнаружить, что эти представления не соответствуют реальности. Сталин несколько разочаровал Черчилля, который ожидал увидеть более внушительную фигуру, какой, по его мнению, должен обладать такого рода диктатор. В облике Черчилля Сталин тоже приметил немало такого, что вызывало разочарование, особенно в первый момент встречи: бульдожье лицо, тяжелая челюсть, отвисшая нижняя губа, колючий настороженный взгляд. Но как дети не выбирают себе родителей, так и сильные мира сего принуждены иметь дело не с такими людьми, с какими бы им хотелось и какие были бы им приятны, а с такими, каких выбрала сама история.